Утро 30 декабря выдалось морозным и ясным. Алексей стоял у окна своей квартиры, наблюдая, как во дворе дети катаются с горки, а дворник неспешно сметает снег с дорожек. В воздухе витал запах хвои — жена Марина уже нарядила елку, и теперь квартира пахла праздником и мандаринами.
— Папа, а когда подарки открывать? — в комнату вбежала восьмилетняя Соня, её щеки горели от возбуждения.
— Первого января, солнышко. Как всегда, — улыбнулся Алексей, поправляя дочери растрепавшиеся косички.
Его телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Сынок, я сегодня подъеду. Нужно кое-что отдать».
Валентина Ивановна появилась через два часа. Она была женщиной строгой, всегда подтянутой, с безупречной укладкой и привычкой держать спину прямо. Даже в семьдесят два года она выглядела так, будто собралась на деловую встречу, а не в гости к сыну.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — Марина поцеловала свекровь в щеку. — Чай? Кофе?
— Спасибо, не стоит. Я ненадолго.
Валентина Ивановна поставила на стол небольшую коробку, обернутую в золотистую бумагу.
— Это вам. От тети Людмилы. Она передала для вас, когда узнала, что я к вам еду.
Тетя Людмила, двоюродная сестра отца, жила в соседнем городе. Она всегда была щедрой на подарки, особенно для детей.
— Ого, какая красивая упаковка! — Соня уже тянулась к коробке.
— Под елку положим, до Нового года, — перехватил её руку Алексей. — Мам, передай тете Люде спасибо.
Валентина Ивановна кивнула, допила чай и быстро засобиралась. Она всегда была такой — собранной, немногословной, не любила засиживаться в гостях даже у сына.
Вечером 31 декабря, когда часы показывали без десяти двенадцать, семья собралась у елки. Соня трясла каждую коробку, пытаясь угадать содержимое. Марина разливала шампанское. Алексей поймал себя на мысли, что чувствует себя счастливым — тихое, простое, домашнее счастье.
После боя курантов начался ритуал открывания подарков. Соня визжала от восторга, разворачивая куклу. Марина благодарила мужа за серьги. Дошла очередь до коробки от тети Людмилы.
— Давай вместе откроем, — предложил Алексей дочери.
Он аккуратно снял упаковку. Внутри оказалась красивая жестяная коробка с зимним пейзажем на крышке. Алексей открыл её и застыл.
Вместо конфет внутри лежал красный конверт. Обычный почтовый конверт, заклеенный и подписанный знакомым убористым почерком тети Людмилы: «Сонечке на радость».
— Пап, там деньги? — оживилась дочь.
Алексей взвесил конверт в руке. Легкий. Слишком легкий для денег.
— Не знаю, солнышко. Сейчас посмотрим.
Он вскрыл конверт. Внутри лежал листок бумаги, сложенный вчетверо. Алексей развернул его и прочитал короткое сообщение, написанное той же рукой:
«Дорогие мои! В коробке были бельгийские конфеты — килограмм, специально для вас заказывала. Если их нет — спросите у Вали, она обещала передать в целости. С Новым годом! Тетя Люда».
Алексей перечитал записку еще раз. Потом заглянул в коробку — пустая, только этот конверт.
— Что там, пап? — Соня заглядывала через плечо.
— Ничего, детка. Иди, попробуй свои конфеты из другой коробки.
Марина, увидев лицо мужа, подошла ближе.
— Что случилось?
Он молча протянул ей записку. Марина прочитала, нахмурилась.
— Может, тетя Людмила забыла положить? Или твоя мама…
— Не договаривай, — оборвал её Алексей.
Но мысль уже поселилась в голове и не хотела уходить. Мать передала пустую коробку. Коробка была у неё. Конфеты пропали.
Он взял телефон и набрал номер матери. Долгие гудки. Наконец Валентина Ивановна ответила, её голос звучал напряженно:
— Алексей? С Новым годом, сынок.
— И тебя, мам. Слушай, у меня вопрос. Коробка от тети Людмилы — ты её открывала?
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Нет. А что?
— Там должны были быть конфеты. Бельгийские. Килограмм. Тетя Люда записку оставила. А коробка пустая.
Снова молчание. Потом голос матери, ледяной и твердый:
— Я не открывала. Мне передала Людмила, я передала тебе. Может, она сама забыла положить? Ей уже восемьдесят, склероз.
— Мам, она написала в записке: «Спросите у Вали, она обещала передать в целости».
— Ты что, намекаешь на меня? — в голосе Валентины Ивановны появились стальные нотки. — Думаешь, я украла конфеты у собственной внучки?
— Я ни на что не намекаю! Просто спрашиваю! Может, ты открыла посмотреть, и…
— Достаточно. Я не обязана выслушивать обвинения. С Новым годом, — и она положила трубку.
Алексей стоял с телефоном в руке, чувствуя, как праздничное настроение медленно вытекает из него, словно воздух из проколотого шарика.
— Она отрицает? — тихо спросила Марина.
— Обиделась и бросила трубку.
Остаток ночи прошел в натянутой атмосфере. Соня, почувствовав, что что-то не так, притихла. Алексей пытался веселиться, но мысли возвращались к разговору с матерью. К её паузам. К тому, как быстро она ушла в обиду, вместо того чтобы вместе разобраться.
Это были какие-то конфеты. Килограмм шоколада. Ерунда, в сущности. Но что-то в этой истории царапало душу, не давало покоя.
Первого января Алексей проснулся с тяжелой головой и смутным чувством вины. Он попытался дозвониться до матери — она не брала трубку. Написал сообщение: «Мам, давай поговорим спокойно. Прости, если что-то не так сказал». Ответа не было.
Второго января — то же самое. Молчание.
— Может, съездить к ней? — предложила Марина, наблюдая, как муж в десятый раз проверяет телефон.
— Боюсь, выгонит. Ты же знаешь, какая она, когда обижается.
Марина знала. Валентина Ивановна умела обижаться так, что воздух вокруг становился разреженным и холодным. Она могла не разговаривать неделями, и первым всегда сдавался Алексей.
На третий день праздников он все-таки поехал. Мать жила в старом доме на окраине, в той самой квартире, где Алексей провел детство. Двухкомнатная хрущевка с низкими потолками, скрипучим паркетом и вечным запахом чего-то печеного.
Валентина Ивановна открыла дверь не сразу. Когда впустила, лицо её было непроницаемым.
— Зачем приехал?
— Поговорить хочу. Мам, давай без обид. Я не обвинял тебя. Просто спросил.
— Спросил так, будто я воровка, — она прошла на кухню, не предлагая снять куртку. — Чай будешь?
— Буду.
Они сидели за столом, и Алексей чувствовал, как между ними висит невидимая стена. Мать наливала чай, ставила сахарницу, протирала стол — все механически, не глядя на него.
— Мам, ну скажи мне. Ты правда не открывала коробку?
Валентина Ивановна замерла, чашка застыла в воздухе на полпути к блюдцу.
— Опять? Я же сказала — нет.
— Но конфеты же не могли сами исчезнуть! Тетя Люда написала, что положила. Ты обещала передать. Между вами и нами только ты. Логика простая.
— Значит, я виновата? По умолчанию? — голос матери стал тише, что всегда было плохим знаком. — Потому что старая? Потому что бедная живу? Может, думаешь, я их продала?
— Мам, при чем тут это? Я просто хочу понять!
— Понять ты хочешь… — она поставила чашку, и та звякнула о блюдце. — А ты подумал, каково мне слышать от собственного сына, что я украла у внучки конфеты? У Сонечки, которую я люблю больше жизни?
Алексей почувствовал укол вины. Да, прозвучало грубо. Да, можно было мягче. Но почему она просто не скажет правду?
— Извини. Может, ты просто… попробовала одну-две, а потом неудобно стало признаться? Я пойму! Правда! Мне не жалко конфет, честное слово. Просто скажи, и мы забудем.
Валентина Ивановна встала. Лицо её побелело.
— Выйди, — тихо сказала она. — Сейчас же. Выйди из моего дома.
— Мам…
— Я сказала — выйди! — её голос сорвался на крик, такой неожиданный, что Алексей вздрогнул. — Не хочу тебя видеть! Обвиняешь родную мать, роешься в душе! Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как будто я преступница!
— Я не…
— Молчать! Ты для меня сейчас никто! Пока не извинишься на коленях — не звони, не приезжай!
Она открыла дверь и встала рядом, указывая на лестницу. Алексей медленно надел куртку. В горле стоял ком. Он хотел обнять мать, но она отстранилась, словно от прокаженного.
Дверь захлопнулась. Алексей стоял на площадке, слушая, как внутри квартиры щелкнул замок. Потом еще один. Мать закрылась на все задвижки.
Дома Марина встретила его одним взглядом и поняла.
— Плохо?
— Хуже некуда. Выгнала. Сказала, чтобы не звонил.
— Может, правда забудешь? Ну её, эти конфеты.
— Не могу, — Алексей сел на диван и уронил голову в ладони. — Не могу, понимаешь? Потому что она врет. Я вижу, что врет. И она знает, что я вижу. И вот это вранье между нами теперь висит, и мы оба делаем вид, что его нет. Как дальше жить?
Прошла неделя. Алексей не звонил — из гордости. Мать не звонила — из обиды. Соня спрашивала, почему бабушка не приходит. Марина пыталась сглаживать ситуацию, но с каждым днем напряжение росло.
На восьмое января, когда Алексей вез Соню на занятия музыкой, он случайно свернул в сторону материнского дома. Просто так, на автомате. Или не на автомате?
Он притормозил у подъезда. И тут увидел мать. Она выходила из магазина через дорогу, несла две тяжелые сумки. Алексей хотел выйти, помочь, но вдруг заметил что-то странное.
Мать остановилась у урны. Огляделась. И быстро, почти крадучись, достала из кармана что-то маленькое, блестящее. Фантик. Она аккуратно, даже нежно разгладила его и сунула в карман пальто. А потом достала еще один. И еще.
Алексей смотрел, не веря глазам. Мать стояла посреди улицы и собирала фантики от конфет. Золотистые, красные, синие. Она складывала их в карман, как сокровища.
Что-то екнуло в груди. Это было не воровство. Это было что-то другое. Что-то странное, пугающее и до слез жалкое одновременно.
Он не стал подходить. Завел машину и уехал. Всю дорогу молчал, а Соня что-то рассказывала о школе, и он кивал, не слыша ни слова.
Вечером, уложив дочь спать, Алексей позвонил тете Людмиле. Разговор был коротким.
— Тетя Люда, скажите честно. Вы точно положили конфеты в ту коробку?
Пожилая женщина вздохнула.
— Алеша, милый… Я положила. Килограмм бельгийского шоколада, в красивой упаковке. Твоя мама обещала передать. А что случилось?
— Коробка пришла пустая.
Долгая пауза.
— Понятно, — тетя Людмила говорила очень тихо. — Алеша, ты… ты знаешь, что с твоей мамой после смерти отца? Психолог говорил…
— Какой психолог?
— Я думала, ты в курсе. Она ходила к специалисту. Полгода после похорон. У неё была… как это… компульсивное поведение. Она собирала вещи отца. Все, что с ним связано. Прятала. Боялась, что украдут, что исчезнет память.
Алексей молчал, переваривая услышанное. Отец умер три года назад. Внезапно, от инфаркта.
— Потом вроде прошло, — продолжала тетя. — Но, знаешь, такие вещи… они могут вернуться. Особенно от стресса. Или от одиночества.
Повесив трубку, Алексей долго сидел в темноте. В голове складывалась картинка. Мать, живущая одна. Мать, которая не жалуется, не просит о помощи, держит спину прямо и лицо непроницаемым. Мать, которая собирает фантики на улице.
— Мне нужно к ней, — сказал он Марине. — Сейчас.
— Сейчас? Десять вечера!
— Сейчас.
Он приехал и позвонил в дверь. Мать открыла не сразу, выглянула в глазок.
— Я сказала — не приходи.
— Мам, открой. Пожалуйста. Я не ругаться пришел.
Долгое молчание. Потом щелкнул замок.
Валентина Ивановна стояла в халате, постаревшая, с тенями под глазами. Алексей прошел внутрь, разулся.
— Мам, я хочу кое-что сказать. Я был неправ. Прости меня.
Она молчала, глядя в сторону.
— Я не должен был тебя обвинять. Это были какие-то конфеты, ерунда полная. А я раздул из этого проблему. Прости.
— Значит, ты… больше не думаешь, что я взяла? — голос её дрожал.
Алексей посмотрел матери в глаза. И солгал. Первый раз в жизни он сознательно солгал матери, глядя ей прямо в лицо.
— Нет. Не думаю. Наверное, правда, тетя Люда забыла положить. Или кто-то в магазине перепутал. Не важно уже.
Лицо матери дрогнуло. Она шагнула вперед и обняла сына, крепко, отчаянно. Алексей чувствовал, как она дрожит.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, сынок.
Они пили чай на кухне, говорили о пустяках, о Соне, о погоде. Мать оживилась, даже улыбалась. Когда Алексей уходил, она долго стояла в дверях, махала рукой, и он видел в окне машины, как она вытирает глаза.
Дома Марина спросила:
— Ну что?
— Помирились.
— Она призналась?
— Нет.
Марина посмотрела на мужа внимательно.
— И ты просто… отступил?
— Я отступил, — кивнул Алексей. — Потому что понял: есть вещи важнее правды. Она моя мать. Она одинока. И если ей нужно собирать фантики, чтобы держаться за что-то… я не буду отнимать у неё это.
Он так и не рассказал матери, что видел её у магазина. Не спросил про психолога. Просто стал приезжать чаще. Привозил Соню. Звонил каждый день.
А коробка из-под конфет стояла дома на полке. Алексей не выбрасывал её. Это была память. О том, что иногда гордость стоит дороже близости. О том, что ложь может быть милосердием. И о том, что некоторые тайны должны остаться нераскрытыми — ради любви к тем, кто нам дорог.
