— Твой муж собирался вернуться, а ты его не пустила на порог — заявила свекровь Ирина Борисовна, стоя у моей квартиры с двумя сумками.
Я молча смотрела на неё.
Четыре месяца прошло с того дня, как Олег собрал вещи и ушёл к своей двадцатитрехлетней стажёрке. Четыре месяца я тащила на себе ипотеку, троих детей и разбитое сердце. А теперь вот это.
— Ирина Борисовна, вы серьёзно?
— Абсолютно — она протиснулась в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Олег мне всё рассказал. Ты его выгнала. Не захотела простить. А он готов был…
— Стоп-стоп-стоп — я подняла руку. — Давайте по порядку. Олег вам рассказал, что я его выгнала?
Свекровь поставила сумки и выпрямилась. Шестьдесят четыре года, но спина, как струна. Всегда была железной леди. Контролировала всё: как я готовлю, как воспитываю детей, даже как заправляю постель.
— Он ошибся, Лена. Мужчины ошибаются. Но семья превыше всего!
Я засмеялась. Нервно так, истерично почти.
— Семья превыше всего… Знаете, что он сказал, когда уходил? «Я устал от твоих претензий, от детского крика, от этой серой жизни». Вот так. А я, видите ли, не пустила его обратно.
— Лена, не надо…
— Надо! — голос мой сорвался на крик. — Надо, Ирина Борисовна! Потому что вы сейчас стоите в моей квартире и обвиняете меня в том, что я разрушила семью. А где вы были, когда ваш сын три месяца врал мне? Когда я находила в его телефоне переписки с этой… с Викой? Когда он приходил домой в два ночи, пропахший чужими духами?
Она молчала. Губы поджаты, взгляд упрямый.
— Он не хотел возвращаться — продолжила я тише. — Он хотел, чтобы я ждала. Пока он поиграет в молодость, развлечётся, а потом вернётся в тёплое гнёздышко. К удобной жене, которая всё простит.
— А ты должна была простить! — вспыхнула свекровь. — Ради детей хотя бы!
И тут в коридор выглянула Маша. Моя старшая. Двенадцать лет, длинные русые волосы, папины глаза.
— Мам, а почему бабушка кричит?
Ирина Борисовна сразу смягчилась:
— Машенька! Иди сюда, к бабушке…
Но Маша не двинулась с места. Смотрела настороженно.
— Мама, ты плачешь?
Я вытерла глаза. Не сдержалась.
— Всё нормально, зайка. Иди к братьям… Хорошо?
Она ушла неохотно. А я развернулась к свекрови:
— Ради детей? А ваш сын думал о детях, когда…
— Хватит! — Ирина Борисовна стукнула ладонью по стене. — Хватит вспоминать! Он же сейчас готов всё исправить!
— Правда? — я скрестила руки на груди. — И когда он вам об этом сообщил?
— Вчера. Позвонил, говорил по телефону. Сказал, что понял свою ошибку. Что любит тебя. Что скучает по детям.
Любопытно. Очень любопытно.
— А почему мне он об этом не сказал? — спросила я тихо. — Почему не позвонил? Не приехал?
Свекровь растерялась. Впервые за всю беседу — растерялась.
— Ну… он стесняется. Боится, что ты не выслушаешь.
— Или боится, как бы я не узнала, что Вика его выгнала, потому что деньги кончились? — я усмехнулась. — Ирина Борисовна, вы правда думаете, что я дура?
Она побледнела.
— Откуда ты…
— Я знаю всё. Знаю, что он последний месяц снимал маленькую квартирку. Знаю, что Вика требовала дорогие рестораны, шмотки, поездки. Знаю, что он влез в кредиты по уши. И знаю, что две недели назад она съехалась с другим. Более щедрым.
Тишина. Долгая такая, неловкая тишина.
— И вы правда думали, что я приму его обратно? — продолжила я. — Что скажу: «Ничего страшного, Олежек, бывает. Давай я снова буду тянуть все счета, пока ты выплачиваешь свои кредиты за гулянки в ресторанах»?
— Лена, он отец твоих детей…
— Был — оборвала я. — Был отцом. А сейчас он мужчина, который платит алименты раз в три месяца и видится с детьми по настроению.
Свекровь схватила свои сумки:
— Значит… Значит, ты совсем бессердечная стала.
— Может быть — кивнула я. — Или просто научилась ценить себя. Выбирайте, что вам больше нравится.
Она развернулась к двери. Но на пороге остановилась:
— Он… Ты… Ты ещё пожалеешь.
— Возможно — согласилась я. — Но это будет моё решение. Моё. А не ваше.
Дверь захлопнулась. Я прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось учащенно.
Из детской выглянула Маша:
— Мам, она ушла?
— Ушла.
— А папа не вернётся?
Я посмотрела на дочь. На её серьёзные, слишком взрослые для двенадцати лет глаза.
— Не знаю, Маша. Честно не знаю.
— А ты хочешь, чтобы он вернулся?
Хороший вопрос.
Хочу ли я? Раньше — да. Раньше я бы всё отдала за то, чтобы он вернулся, извинился, чтобы всё стало как прежде. Но сейчас…
Сейчас я смотрела на свою дочь и думала: какой пример я ей подаю? Что она вынесет из этой истории? Что женщина должна прощать измены ради детей? Что мужчина может уйти, нагуляться и вернуться, когда захочет?
— Знаешь, Маш? — я присела на корточки, обняла её. — Я хочу, чтобы ты выросла сильной. Чтобы никогда не позволяла себя предавать. Чтобы знала себе цену.
— Это значит «нет»?
Умная девочка. Слишком умная.
— Это значит… я подумаю.
Но мы обе знали правду.
Вечером, когда дети уснули, я сидела на кухне. Телефон завибрировал. Олег.
«Мама сказала, что была у тебя. Лен, давай встретимся. Поговорим. Пожалуйста».
Я долго смотрела на экран. Потом начала печатать ответ. Стёрла. Написала снова. Снова стёрла.
В итоге ответила коротко:
«Хорошо. В субботу. В два часа. В кафе рядом с домом».
Отправила.
Что я ему скажу? Что прощу? Что дам второй шанс? Или что всё кончено окончательно? Я не знала.
Но точно знала одно: какое бы решение я ни приняла — оно будет моим. Только моим.
Суббота наступила слишком быстро.
Я проснулась в шесть утра, хотя будильник стоял на девять. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове возможные сценарии. Что он скажет? Что скажу я? Как вообще разговаривать с человеком, который был твоим мужем столько лет, а потом в одночасье стал чужим?
Дети чувствовали моё напряжение. Маша ходила тихая, помогала с младшими без напоминаний. Димка прижимался ко мне каждые пять минут, спрашивал: «Мам, ты куда-то уходишь?» А Артёмка вообще устроил истерику из-за какой-то ерунды. Сломался карандаш, что ли. Но я знала, что дело не в карандаше.
— Мам, ты красивая сегодня, — сказала Маша, когда я вышла из спальни в джинсах и свитере.
Красивая. Я специально не стала краситься ярко, не надела платье. Никаких попыток выглядеть эффектно. Просто я. Просто Лена, которая четыре месяца тянула всё сама и не собиралась притворяться кем-то другим.
— Спасибо, Маша — я поцеловала её в макушку. — Посидишь с братьями? Я вернусь через пару часов.
— Ага — она кивнула серьёзно. — Мам… ты его не приводи, ладно? Сегодня не приводи.
Сердце сжалось. Господи, какая же она взрослая стала за эти месяцы.
— Не приведу. Обещаю.
Кафе было почти пустым. Суббота, два часа дня. Время между обедом и ужином, когда народ либо дома, либо по делам. Я села у окна, заказала капучино. Решила быть спокойной. Собранной. Контролировать ситуацию.
Олег появился ровно в два. Пунктуальность — одна из немногих его черт, которые не изменились. Тёмные круги под глазами, небритость не модная, а просто запущенная, плечи ссутулены.
Когда-то я бы бросилась его жалеть. Сейчас просто смотрела.
— Привет — он сел напротив, не снимая куртку.
— Привет.
Молчание. Долгое, тягучее, как карамель.
— Спасибо, что согласилась встретиться — начал он наконец. — Я думал, ты вообще не захочешь разговаривать.
— Я тоже так думала — честно ответила я. — Но потом решила, что надо всё-таки поставить точку. Окончательно.
Он вздрогнул.
— Лен, давай без… давай поговорим нормально, ладно? Я правда хочу всё исправить.
— Исправить — я отпила кофе. Горький. Забыла сахар попросить. — Что именно ты хочешь исправить, Олег? Три месяца вранья? Измену? Или то, что ушёл и оставил меня с тремя детьми и ипотекой?
— Всё — он тяжело вздохнул. — Я хочу исправить всё. Я был идиотом. Полным идиотом. Понимаю это сейчас.
— Сейчас — повторила я. — После того, как Вика тебя бросила?
Он побледнел:
— Мама рассказала…
— Не надо валить на маму — перебила я. — Я сама всё узнала. У нас общие знакомые, помнишь? Город маленький. Все всё видят.
Официантка принесла ему эспрессо. Он заказал автоматически, не думая. Всегда пил эспрессо. Эта маленькая деталь вдруг резанула по сердцу, как много я о нём знаю. Годы совместной жизни не сотрёшь просто так.
— Я люблю тебя — выпалил он внезапно. — Лен, я правда люблю. Понял это, когда всё потерял. Когда остался один в этой гребаной съёмной хрущёвке, где даже горячей воды нормально нет. Когда понял, что дети меня боятся. Да, боятся! Димка вообще трубку не берёт, когда я звоню.
— Потому что ты обещал приехать и не приезжал. Три раза подряд — напомнила я. — Он ждал тебя у окна. Два часа сидел. Спрашивал: «Мам, а папа точно приедет?» А я врала, что приедет. А потом сама звонила тебе, а ты сбрасывал.
Он закрыл лицо руками:
— Я знаю, что был сволочью. Но я хочу всё вернуть. Вернуться к вам. Быть нормальным отцом, мужем…
— Стоп — я подняла руку. — Давай честно. Без красивых слов. Почему ты хочешь вернуться? Потому что правда осознал? Или потому, что там, на стороне, оказалось не так радужно, как представлялось?
Тишина.
— И то, и то — признался он тихо. — Да, я осознал. Но да, ещё и потому что мне хреново одному. Потому что денег нет. Потому что кредиты душат. Потому что я устал от съёмных углов и быстрорастворимой лапши на ужин.
Вот оно. Честность. Наконец-то.
— Знаешь, чем ты отличаешься от большинства мужиков, которые уходят к молодым подружкам? — спросила я. — Ничем. Абсолютно ничем. Та же история: влюбился, ушёл, поиграл, разорился, захотел назад. Шаблонно до боли.
— Лен…
— Нет, дай мне договорить, — я откинулась на спинку стула. — Четыре месяца я каждую ночь думала: а может, я плохая жена? Может, я правда стала серой, скучной, неинтересной? Может, я виновата в том, что ты ушёл?
Он молчал, смотрел на стол.
— И знаешь, к какому выводу я пришла? — продолжила я. — К тому, что да, я изменилась. Стала уставшей. Замотанной. Иногда срывалась на тебя. Но знаешь почему? Потому что тянула дом одна. Работа, дети, готовка, уборка, ипотека, садик, школа, кружки, больницы… А ты приходил, ужинал, залипал в телефоне и ложился спать. И когда я просила помочь, ты говорил: «Я устал на работе».
— Я действительно уставал…
— Заткнись — я не повысила голос, но он замолчал мгновенно. — Я тоже работала. Полный день. А потом ещё полдня дома. Но моя усталость почему-то никого не волновала. И вот ты устал от «серой жизни». А я, значит, должна была эту «серую жизнь» расцвечивать для тебя. Быть и хозяйкой, и возлюбленной, и матерью, и психологом. А ты? Ты просто хотел потреблять.
Он сидел, сжав челюсти. На скулах играли желваки.
— Ты права — выдавил он. — Во всём права. Я был эгоистом. Но я хочу измениться!
— Люди не меняются, Олег, — устало сказала я. — Особенно в сорок лет. Ты можешь на время стать лучше. Из страха, из чувства вины. Но потом всё вернётся на круги своя. И через год, два я снова буду одна тянуть всё, а ты снова будешь «уставшим».
— Нет! — он схватил мою руку через стол. — Лен, клянусь, я понял. Я буду помогать. Буду нормальным отцом. Мы можем всё начать заново…
Я посмотрела на его руку на своей. Когда-то эти прикосновения вызывали бабочек в животе. Сейчас — просто усталость.
Медленно высвободила руку.
— Знаешь, что мне сказала Маша вчера вечером? — спросила я. — Она сказала: «Мам, а если папа вернётся, он опять уйдёт? Потому что я не хочу снова плакать». Ей двенадцать лет, Олег. А она, глядя на тебя, уже знает, что мужчинам нельзя доверять.
Он побледнел:
— Я поговорю с ней…
— Нет — я покачала головой. — Не надо. Она не хочет тебя видеть. Сказала мне прямо: «Не приводи его домой». И знаешь? Я её понимаю.
— Что ты хочешь этим сказать? — голос его дрогнул.
— То, что мой ответ — нет — я произнесла это спокойно, твёрдо. — Я не хочу, чтобы ты возвращался. Не хочу снова рисковать своим сердцем и сердцами детей. Не хочу жить в постоянном страхе, что ты опять встретишь какую-то «интересную» и уйдёшь.
— Лена, прошу…
— Нет — повторила я. — Знаешь, что я поняла за эти четыре месяца? Что мне без тебя тяжело. Очень тяжело. Но возможно. А жить с тобой, зная, что ты способен на предательство… это невозможно.
Он сидел, словно окаменевший.
— Ты правда меня не простишь? — спросил он глухо.
— Я уже простила — ответила я. — Для себя. Чтобы не нести эту злость дальше. Но простить и дать тебе вернуться — разные вещи.
— А дети?
— Дети переживут — я встала, накинула куртку. — Они сильнее, чем ты думаешь. Увидишься с ними… Без проблем. По выходным, если хочешь. Но жить мы будем отдельно.
— Лен, подожди…
— Нет — я положила на стол деньги за кофе. — Не надо. Не надо обещаний, клятв. Всё уже решено.
Я шла к выходу, и ноги подкашивались. Хотелось обернуться, вернуться, сказать: «Ладно, давай попробуем». Потому что страшно. Страшно быть одной. Страшно растить троих детей без мужа. Страшно думать, что, может быть, я совершаю ошибку.
Но я не обернулась.
Потому что ещё страшнее было бы предать саму себя.
Вечером я сидела на кухне. Дети спали. В квартире стояла тишина. Не гнетущая, а какая-то светлая. Я открыла ноутбук, зашла в банковское приложение. Посмотрела на остаток ипотеки. Потом на баланс карты. Денег было в обрез, но хватало. Как-то хватало.
Телефон завибрировал. Олег.
«Я не сдамся. Буду доказывать, что изменился. Буду бороться за нас».
Я долго смотрела на сообщение. Потом заблокировала номер.
Не из злости. Просто чтобы закрыть эту главу окончательно.
Встала, подошла к окну. Город мерцал огнями. Где-то там люди влюблялись, расставались, начинали заново. Жизнь продолжалась. С мужьями и без них.
И моя жизнь тоже продолжится.
Без красивых обещаний, без иллюзий, без надежды на сказку.
Но честно. По-настоящему. И только моя.
На холодильнике висел детский рисунок Артёмки. Наша семья. Я, Маша, Димка, он сам. Четверо. Без папы. Он нарисовал это две недели назад, и я тогда расплакалась.
Сейчас просто улыбнулась.
Мы справимся.
Обязательно справимся.
