— Мам, ну ты чего застыла? У нас такси ждёт, время идёт! — голос дочери звенел где-то на уровне вешалки, перекрывая шорох лифта.
Они даже не расстегнули куртки.
Я стояла в проёме кухонной двери с вафельным полотенцем в руках и ловила себя на глупой улыбке, которая никак не хотела держаться на лице.
В духовке доходил пирог с мясом и картошкой — тот самый, рецепт которого я когда-то вытягивала у свекрови по словечку. На столе уже стоял праздничный сервиз, с золотой каймой. Мандарины лежали в вазе, будто их кто-то специально разложил для открытки.
Я готовилась к этому вечеру два дня.
И вы же знаете это ощущение, когда ждёшь родных, а внутри будто кто-то тихонько проверяет: «Ну? Нужна?»
А всё началось со звонка Гали, моей школьной подруги.
«Оля, ты же обещала»
— Оль, ну ты же обещала! — Галя говорила обиженно, но держалась. — Билеты в театр на руках. Потом бы в кафе зашли. Когда мы с тобой нормально сидели?
— Галочка, ну не могу, — я понизила голос, будто боялась сглазить. — Леночка звонила. Сказала, заедут с мужем поздравить. Сами, понимаешь?
Я уже видела, как они входят: мороз на рукавах, быстрые шаги, смех в прихожей.
Как зять убирает телефон в карман, а не держит перед лицом.
Как мы садимся за стол. Как Лена говорит: «Мам, ну что ты одна всё тащишь».
— Смотри, Оля, — Галя отрезала мягко. — Билеты пропадут.
— Не обижайся, — я торопливо закончила. — Дети же.
Я нажала отбой легко. Слишком легко.
Квартира «на парад»
Я тёрла квартиру так, будто жду проверку, а не родную дочь.
Полы до скрипа. Лишнее — в шкаф. Пыль — даже с верхней полки, куда никто не смотрит.
В супермаркете взяла гуся. Дорого, но ладно. Пенсия не резиновая, после квитанций остаётся не так много, но я же не каждый день их вижу.
К шести всё было готово.
Запахи — сдоба, специи, хвоя от маленькой ветки в вазе. Я надела нарядную блузку, подкрасила губы и села у окна, как девчонка перед свиданием.
Домофон прозвучал как музыка.
Я метнулась в прихожую, на ходу поправляя волосы. Щёлкнул замок — и в квартиру вкатился морозный воздух вперемешку с резкими духами.
— Привет, мамуль! — Лена чмокнула меня в щёку, почти не касаясь. — Выглядишь отлично!
Зять протиснулся следом. Высокий, в огромной куртке, он занял собой половину коридора.
— Здрасьте, Ольга Петровна, — буркнул он и тут же глянул на умные часы.
— Проходите, проходите! — я потянулась к их курткам. — Руки в ванной сполосните. Пирог горячий, гусь…
Но случилось то, чего я никак не ожидала.
«Мы не будем проходить»
Лена отступила назад и упёрлась спиной в дверь.
— Мам, подожди. Мы не будем проходить.
— Как… не будете? — у меня рука так и осталась в воздухе, как у продавщицы над пакетом.
— Ну мы же говорили: мы на минутку! — в её голосе мелькнула та самая подростковая нетерпеливость. — У нас там друзья, всё расписано. Мы просто заскочили поздравить. Чисто отметить, что были.
Я перевела взгляд вниз.
Зять стоял в тяжёлых зимних ботинках прямо на паркете. Даже не на коврике. С подошвы стекала мутная жижа — снег, песок, уличная соль. Лужица расползалась по чистому полу, медленно, нагло.
— Но я же… — у меня слова застряли. — Я стол накрыла. Вы же сказали: «заедем».
— Ну заехали же, — зять переступил с ноги на ногу, и этот влажный шлепок прозвучал в тишине слишком громко. — Вы поймите: если сейчас задержимся, потом не выберемся. Там всё по времени.
Лена уже рылась в сумочке. Быстро, будто искала ключи, а не подарок маме.
— Мам, не начинай, ладно? Праздник. Мы тебе подарок привезли.
Она протянула плотный белый конверт. Без открытки. Без подписи. Просто бумага, в которой угадывалась тяжесть.
— Тут на всё хватит, — затараторила она, не поднимая глаз. — Купишь себе, что хочешь. Сапоги новые… или куда-нибудь съездишь. Сама решишь, хорошо? Ты у нас самостоятельная.
Я смотрела на конверт и вдруг поняла: не деньги меня сбили. Не сумма.
Меня сбило то, как скоро она это сказала.
Будто ставила галочку.
— Возьми, — Лена буквально втиснула конверт мне в ладонь. Пальцы у неё были холодные, мои — тёплые, кухонные. — Всё, мамуль, мы побежали. Любим, целуем!
— Постойте… — вырвалось у меня. — Хоть пирога возьмите. Заверну. Лен, он же твой…
— Мам, ну какой пирог? — зять уже тянул дверь на себя. — Куда мы с ним? В машине раскрошим. Там стол заказан. Всё, обнимаем!
Дверь хлопнула.
Замок щёлкнул — коротко, как точка.
Я осталась одна в коридоре.
В руках — конверт. В воздухе — запах чужих духов. На полу — две грязные лужи, и в них отражалась лампа под потолком.
Хотелось сесть прямо там, на холодный пол, и расплакаться, не выбирая слов.
Я посмотрела в зеркало шкафа: блузка, помада, причёска. И белый конверт в руке — как платёж за то, что я постояла «на посту».
— Ну уж нет, — сказала я вслух.
Смывая следы
Я положила конверт на тумбочку. Он лёг как-то неловко, криво.
Пошла на кухню. Выключила духовку. Достала пирог — золотистый, горячий, он всё ещё пах уютным вечером, которого не случилось. Гуся я даже не тронула. Пусть стоит в темноте, ему уже всё равно.
Вернулась в прихожую.
Лужи на полу подтекали к плинтусу. Казалось, эта грязь не просто на паркете — она заползла куда-то глубже. Я принесла ведро и тряпку. Не швабру — мне нужно было сделать это руками.
Опустилась на колени. Вода была горячей, почти обжигала. Я макнула тряпку и с нажимом провела по полу. Раз. Другой.
Смывала серую кашу. Смывала ожидание. Смывала обиду, которая сидела в горле комом.
— Всё по времени… — пробормотала я. — Логистика у них.
Тёрла сильно, пока паркет снова не заскрипел чистотой.
Выпрямилась. Спину прихватило, но это была понятная, простая усталость. Я вылила грязную воду, долго мыла руки с мылом, смывая ощущение чужого холода.
А потом снова посмотрела на конверт.
Внутри меня что-то встало на место. Спокойно так. Без истерик.
Я взяла телефон. Гудки шли долго.
— Алло? Оль? — голос у Гали был сонный. — Ты чего? Дети уехали уже?
— Галя, — сказала я. И сама удивилась, как бодро это прозвучало. — Ты спишь?
— Ну, почти. А что случилось?
— Вставай.
— В смысле? — она явно села в кровати. — Время девятый час, ты чего?
— Вставай, говорю. Ставь чайник. И доставай свои наливки, которые ты с дачи привезла. Я иду к тебе.
— Оля… — она помолчала. — А дети?
— Дети… — я глянула в зеркало. Помада чуть смазалась, но глаза были злыми и весёлыми. — Дети уехали. У них там свои планы. А у меня — пирог, горячий ещё. И гусь. Гуся, кстати, тоже возьму.
Галя помолчала ещё секунду, а потом рассмеялась — хрипло, по-свойски:
— Ну ты даёшь! Жду. Дверь открыта.
«Сама решишь»
Я переоделась быстро. Скинула парадную блузку, влезла в джинсы и свитер. Пирог завернула в два слоя фольги и в полотенце, чтобы не остыл. Гуся переложила в контейнер.
Уже на пороге, застёгивая пуховик, я снова наткнулась взглядом на конверт.
«Купи себе, что хочешь».
Я взяла его. Взвесила в руке. Тяжёлый.
Вспомнила Ленкино лицо: «Сама решишь».
— Решу, доча. Конечно решу.
Я сунула конверт в карман. Не на лекарства. И не на санаторий, где пахнет рецептами.
Завтра же пойду и оформлю путёвку. В Питер. На неделю. В хороший отель в центре, чтобы окна на крыши выходили. Давно хотела, всё денег жалела — то детям нужнее, то на ремонт откладывала.
А Гальку возьму с собой. Ей тоже надо. Вдвоём веселее гулять по набережным.
Я вышла из квартиры и захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал теперь совсем иначе — звонко.
На улице шёл снег — крупный, пушистый, настоящий. Он падал на лицо, таял на ресницах, и дышалось удивительно легко. Я шла к подруге, прижимая к груди тёплый пирог, и чувствовала себя не брошенной у окна, а свободной женщиной, у которой впереди отличный вечер.
И целая неделя в Питере.
А дети… Что ж. У них своя жизнь, свои банкеты. Пусть бегут. Главное — не стоять у них на пути и не ждать милости в своей же прихожей.
Лучше я сама выберу, куда идти. И в какой обуви.
А вы бы смогли вот так — собрать пироги и уйти к подруге, перешагнув через обиду? Или остались бы дома переживать? Напишите, как вы справляетесь, когда планы рушатся.
