— Ты вообще понимаешь, что натворила? — Алексей говорил тихо, но так, что тишина в прихожей будто сжималась. Куртку он не снял, ключи так и остались в руке.
— Я всё сделала правильно, — ответила Светлана из кухни. — Если ты про дом, то разговор короткий. Он куплен. Оформлен. Вопрос закрыт.
— Закрыт для кого? — он шагнул ближе. — Для тебя? А для меня? Для моих родителей?
— Для всех, — сказала она и наконец подняла глаза. — Кроме тех, кто решил, что может лезть в чужую жизнь без спроса.
Светлана сидела за столом, заваленным бумагами. Папки лежали веером, как карты у шулера, — договор, выписка, копии. Она устала от этого аккуратного бумажного подтверждения собственной правоты, но убирать не стала. Пусть видит.
— Ты купила дом у моих родителей, — выдохнул Алексей. — За моей спиной.
— Я не пряталась, — спокойно сказала она. — Я говорила. Ты не слушал. У тебя всегда «потом», «разберёмся», «давай не сейчас». Вот и разобрались.
— Это не сделка с машиной, Свет! Это родители!
— Которые сами захотели продать. И сами назвали цену.
Он прошёлся по кухне, остановился у окна. На улице моросило, стекло было серым, как плохо вымытая тарелка.
— Мама считает, что ты их вытолкала.
— Пусть считает, — Светлана пожала плечами. — Я никого не тащила за шиворот. Они устали от дома, от участка, от бесконечного «надо подправить, подкрутить». Я предложила выход. Всё.
— А ты не думала, как это выглядит? — резко обернулся он. — Моя жена выкупает родительский дом и селит туда своих.
— Я думала, — ответила она без паузы. — И знаешь что? Мне плевать, как это выглядит со стороны. Я думала о том, как мои родители десять лет живут в клетке с окнами на дорогу. О том, как мать по ночам закрывает форточку, потому что мотоциклы орут. Я думала об этом.
Он молчал. Впервые за вечер.
— Ты всегда выбираешь их, — наконец сказал он.
— Неправда, — Светлана встала. — Я выбираю нормальную жизнь. Без ежедневных визитов, звонков и указаний, какого цвета забор и куда ставить горшки.
Слова повисли. Алексей отвернулся, сунул ключи в карман и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнула люстра.
Светлана медленно села. Сердце колотилось, но не от страха — от злости, которая наконец получила выход.
«Вот и всё», — подумала она. — «Поехали».
Она знала: этот разговор был неизбежен. Всё покатилось ещё весной, когда Галина Петровна, с вечной прямой спиной и взглядом контролёра, вдруг сказала за чаем:
— Дом тянет из нас силы. Думаем переехать поближе к городу.
Тогда это прозвучало почти буднично. Светлана кивнула, даже посочувствовала. Но внутри что-то щёлкнуло — как замок, который долго не трогали. Она сразу вспомнила родителей.
Людмила Андреевна с её вечным «ничего, переживём», и Николай Михайлович, который по выходным чинил чужие дачи за копейки. Их «двушка» у станции была тесной, шумной и безнадёжной. Мечта о доме жила там давно, тихо, без требований.
Деньги у Светланы были. Наследство, работа, привычка откладывать. И вот — предложение, почти удобное. Когда она осторожно спросила Галину Петровну о цене, та оживилась:
— Ну хоть своим. Чужие всё перекопают, переделают. А так — родня.
Тогда всё казалось простым.
Проблемы начались сразу после переезда родителей. Сначала звонки — заботливые, почти ласковые. Потом замечания. Потом инструкции.
— Светочка, а зачем они переставили стол?
— Светочка, шланг так нельзя тянуть.
— Светочка, мы всегда красили забор иначе.
Светлана терпела. Потом перестала отвечать. Тогда звонить стали Алексею.
И вот он стоял теперь в прихожей, с этим взглядом — между обидой и растерянностью, как человек, который вдруг понял, что привычный порядок больше не работает.
На следующий день Светлана поехала к родителям. Осень была вязкая, дорога — в ямах, радио ловило через раз. На въезде в посёлок висела кривая табличка с названием, к которому кто-то приписал маркером лишние буквы. Получилось почти честно.
Дом встретил теплом. Окна светились, на крыльце лежал новый коврик.
— Доча! — Людмила Андреевна выбежала, кутаясь в старую шаль. — Пойдём, покажем, что мы тут натворили!
Внутри пахло деревом и свежей краской. Отец гордо показал коридор.
— Сам положил. Руки, конечно, не те, но держится.
Светлана улыбалась, но внутри жила тревога. Она знала: покоя не дадут.
Телефон зазвонил вечером.
— Мама завтра приедет, — сказал Алексей.
— Куда?
— К твоим. Поговорить.
Она закрыла глаза.
— Пусть приезжает, — сказала спокойно. — Я тоже буду.
Галина Петровна появилась с утра — с пакетом и выражением лица «я не скандалю, я просто интересуюсь». Осматривала дом, будто проверяла, не украли ли воздух.
— А клумбу зачем убрали? — спросила она.
— Потому что мешала, — ответила Людмила Андреевна.
Светлана вошла как раз в этот момент.
— Галина Петровна, давайте сразу. Зачем вы приехали?
— Посмотреть, как вы тут распоряжаетесь, — усмехнулась та.
— Мы справляемся, — сказала Светлана. — Без советов.
— А я думала, мы семья, — протянула свекровь.
— Семья — не значит командовать, — ответила Людмила Андреевна неожиданно твёрдо.
На следующий день после визита Галины Петровны дом будто стал меньше. Не по метражу — по воздуху. Людмила Андреевна ходила тише обычного, Николай Михайлович дольше возился во дворе, словно надеялся, что если не заходить внутрь, то и разговоров не будет. Светлана это чувствовала кожей: напряжение поселилось между стенами, как сырость, которую не выветрить открытым окном.
Телефон Алексея молчал уже вторые сутки. Это молчание было тяжёлым, нарочитым, с подтекстом: я жду, когда ты одумаешься. Светлана не одумывалась. Она впервые за долгое время не чувствовала себя виноватой — только уставшей.
В среду вечером Людмила Андреевна осторожно сказала:
— Свет, ты бы с Лёшей поговорила… всё-таки муж.
Светлана отставила кружку.
— Мам, он взрослый человек. Если захочет — поговорит.
Николай Михайлович кивнул:
— Ты правильно сделала, что не прогнулась. Такие люди, если раз уступишь, потом всю жизнь будут проверять, где ещё можно нажать.
Светлана посмотрела на отца с благодарностью. Он редко говорил длинно, но всегда — по делу.
Через два дня Галина Петровна позвонила сама. Голос был ровный, даже слишком.
— Светлана, мы с Виктором Сергеевичем хотим заехать. Ненадолго.
— Зачем? — без предисловий спросила Света.
— Посмотреть, всё ли в порядке.
— В порядке, — ответила она. — Заезжать не нужно.
Пауза затянулась.
— Ты не имеешь права запрещать, — наконец сказала свекровь.
— Имею, — спокойно ответила Светлана. — Дом мой. Люди там живут мои. Не хочу визитов.
Галина Петровна выдохнула в трубку:
— Вот как ты заговорила.
— Я давно так думаю, — сказала Света и отключилась.
В субботу утром они всё-таки приехали. Без звонка, без предупреждения. Машина встала у калитки, как когда-то раньше, уверенно, будто место было зарезервировано.
— Вот и они, — тихо сказал Николай Михайлович, глядя в окно.
Галина Петровна вышла первой. Виктор Сергеевич шёл за ней, опустив плечи. Вид у него был усталый, будто его привезли сюда против воли.
— Мы ненадолго, — сказала она с порога. — Просто поговорить.
— Проходите, — сухо ответил Николай Михайлович.
За столом разговор начался вроде бы спокойно, но под этой спокойной поверхностью сразу чувствовалась враждебность.
— Я смотрю, вы тут многое переделали, — сказала Галина Петровна, оглядывая кухню.
— Да, — ответила Людмила Андреевна. — Под себя.
— Под себя… — повторила та. — А раньше, значит, плохо было?
Светлана вмешалась:
— Раньше было под вас. Сейчас — под них. В этом нет трагедии.
— Для тебя — нет, — резко сказала свекровь. — А для меня — есть. Я в этом доме прожила большую часть жизни.
— И теперь живёте в другом месте, — ответила Светлана. — За деньги, которые получили.
— Деньги — не всё! — повысила голос Галина Петровна. — Есть память! Есть уважение!
— Уважение не равно подчинение, — сказала Света.
Виктор Сергеевич кашлянул:
— Галя, давай без крика.
— Ты всегда за всех заступаешься, — огрызнулась она. — А потом сидишь и молчишь.
Он замолчал.
— Мы никого не выгоняли, — продолжила Светлана. — Вы сами решили. А теперь хотите оставить за собой право приходить и указывать. Так не работает.
— А ты, значит, тут главная? — прищурилась Галина Петровна.
— Я — владелица, — ответила Света. — Это разные вещи, но вам сейчас важно услышать именно это.
После этих слов разговор рассыпался. Они ушли быстро, почти бегом. На прощание Галина Петровна сказала:
— Это ещё не конец.
Алексей появился вечером того же дня. Без звонка, с чемоданом.
— Я поживу тут, — сказал он, будто это было само собой разумеющееся.
— Нет, — ответила Светлана.
— Что значит — нет?
— Это значит, что ты не можешь просто так приехать и поселиться. Мы сейчас не в том состоянии.
Он смотрел на неё долго, будто впервые.
— Ты меня выгоняешь?
— Я не приглашаю, — сказала она. — Это честнее.
Он ушёл, хлопнув калиткой. И в этот момент Светлана поняла, что дело уже не только в доме.
Через неделю раздался новый звонок — от Людмилы Андреевны.
— Света… тут странное. К нам какая-то женщина приходила. Говорит, из агентства. Спрашивала про дом.
Светлана почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Что именно спрашивала?
— Смотрела, фотографировала забор. Сказала, что «объект интересный».
Через сорок минут Светлана была там. У ворот стояла машина, рядом — Галина Петровна. И женщина с папкой.
— Вы с ума сошли? — Светлана не стала сдерживаться. — Что вы делаете?
— Мы просто узнаём цену, — спокойно сказала свекровь. — Имеем право знать, не продешевили ли.
— Вы не имеете права приводить сюда посторонних, — жёстко сказала Света. — Это частная территория.
— Не истери, — скривилась Галина Петровна. — Я хочу понять, насколько ты нас использовала.
— Вы сейчас обвиняете меня в обмане? — спросила Светлана тихо.
— А что, нет? — глаза свекрови блеснули. — Ты знала, что цены вырастут.
— Я знала, — ответила Света. — И вы знали. Мы обсуждали. Вы согласились.
Риэлтор неловко переступала с ноги на ногу.
— Я, пожалуй, пойду…
— Идите, — сказала Светлана. — Здесь ничего не продаётся.
Когда они ушли, Людмила Андреевна села на лавку и закрыла лицо руками.
— Доченька, я так больше не могу…
Светлана обняла её.
— Всё закончится. Просто не сразу.
Вечером Алексей позвонил.
— Ты перешла все пределы, — сказал он устало.
— Нет, Лёш. Это твоя мать решила, что можно всё.
— Она плачет.
— А мои родители живут как на пороховой бочке.
Он молчал.
— Я не буду больше оправдываться, — сказала Светлана. — Если ты со мной — будь. Если нет — тоже решение.
После этого разговора она впервые за долгое время уснула без мыслей.
Но тишина оказалась обманчивой. Через несколько дней Алексей приехал снова. С матерью.
Они стояли во дворе, как на плохо разыгранной сцене: Алексей — посередине, с напряжёнными плечами, Галина Петровна — чуть впереди, с выражением человека, который пришёл не договариваться, а объявлять условия. Светлана вышла из дома медленно, вытирая руки полотенцем. Она уже не злилась. Внутри было холодно и ясно.
— Мы поговорим? — спросил Алексей, не глядя ей в глаза.
— Если по делу, — ответила она. — И недолго.
Галина Петровна фыркнула:
— Ты всегда любила ставить рамки.
Светлана посмотрела на неё внимательно.
— Я люблю порядок. А вы — власть. В этом и разница.
— Вот! — всплеснула руками свекровь. — Слышишь, Лёша? Она нас поучает!
— Мам, подожди, — устало сказал Алексей. — Давай без этого.
Они прошли к столу во дворе. Людмила Андреевна и Николай Михайлович остались в доме — Светлана попросила. Ей нужно было разобраться самой.
— Я скажу прямо, — начала Галина Петровна, усаживаясь. — Мы хотим пересмотреть сделку.
Светлана даже не удивилась.
— Это невозможно.
— Почему это? — тут же вскинулась та. — Мы были в невыгодном положении!
— Вы были в здравом уме и твёрдой памяти, — ответила Света. — И очень чётко торговались.
— Ты воспользовалась тем, что мы устали, — сказала свекровь, понижая голос. — Это некрасиво.
— А вы пользуетесь тем, что я — жена вашего сына, — спокойно ответила Светлана. — Это тоже некрасиво.
Алексей поднял голову:
— Свет, может, правда можно было…
— Нет, — перебила она. — Нельзя. Потому что это не про деньги. Это про то, что твоя мама не признаёт, что что-то закончилось.
Галина Петровна резко встала.
— Ничего не закончилось! Мы здесь всё сделали! Каждый угол!
— И за это получили деньги, — сказала Светлана. — Хорошие. Хватит.
— Ты разрушила семью, — сказала свекровь почти шёпотом.
— Нет, — ответила Света. — Семью разрушает не тот, кто покупает дом, а тот, кто не умеет отпускать.
Алексей сидел, уставившись в стол. Потом медленно поднялся.
— Мам… она права.
Галина Петровна посмотрела на него так, будто он ударил.
— Ты выбираешь её?
— Я выбираю реальность, — сказал он. — Мы продали дом. Всё. Дальше — не наше.
— Значит, я вам больше не нужна, — тихо сказала она.
— Не надо драматизировать, — ответил он. — Ты нужна. Но не как начальник.
Она молчала долго. Потом вдруг устало опустилась обратно на стул.
— Я просто не понимаю, куда себя деть, — сказала она уже другим голосом. — Всё было понятно. А теперь — пусто.
Светлана впервые за всё время смягчилась.
— Это нормально. Но это не повод рушить чужую жизнь.
Они ушли без скандала. Без хлопков дверей. Просто ушли.
Алексей задержался.
— Я поживу отдельно, — сказал он. — Надо подумать.
— Понимаю, — ответила Светлана. — Я тоже подумаю.
Он уехал.
Прошёл месяц. Дом жил своей жизнью. Людмила Андреевна завела привычку пить кофе на крыльце. Николай Михайлович строил беседку и ругался на инструкции. Светлана приезжала по выходным и вдруг поняла: ей хорошо. Спокойно. Без ожидания очередного звонка.
Алексей звонил редко. Говорили ровно, без претензий. Как люди, которые больше не обязаны спасать друг друга.
Весной Галина Петровна приехала одна. Без пакетов. Без выражения превосходства.
— Я ненадолго, — сказала она. — Просто посмотреть.
Она прошлась по участку, остановилась у яблони.
— Я правда думала, что без нас тут всё развалится.
— Не развалилось, — сказала Светлана.
— Да, — кивнула та. — В этом, наверное, и есть обидное.
Они помолчали.
— Я больше не буду приезжать без звонка, — сказала Галина Петровна. — И вмешиваться тоже.
— Спасибо, — ответила Светлана. — Это многое упростит.
Летом Алексей помогал с беседкой. Без разговоров о прошлом. Просто работал, шутил, пил чай.
— Мы стали другими, — сказал он как-то вечером.
— Это нормально, — ответила Светлана. — Главное — не притворяться, что всё как раньше.
Он кивнул.
Дом стоял. Родители жили. Никто никого не учил жить.
