Когда тебе тридцать пять, ты всё еще ждешь, что настоящая жизнь вот-вот начнется. Но иногда она начинается с того, что на твою голову сваливается старая дача, чужие долги и мужчина, который меньше всего похож на героя твоего романа.
***
— Ты идиотка, Полина? Или просто прикидываешься, чтобы нас всех до инфаркта довести?
Мама швырнула сумочку на полированный стол так, что жалобно звякнула хрустальная ваза. Я стояла у окна, глядя, как мокрый снег — в апреле! — залепляет лобовое стекло маминого «Лексуса». В кабинете нотариуса пахло дорогой кожей, пылью и, почему-то, валерьянкой. Видимо, мы были не первыми, кто сегодня истерил в этих стенах.
— Я не идиотка, мам, — сказала я тихо, не оборачиваясь. — Я просто умею читать. Бабушка оставила дом мне. Не тебе, не тете Ире, а мне.
— Дом?! — взвизгнула тетя Ира, до этого молчавшая в углу, как хищная птица на жердочке. — Эту развалюху в Переделкино ты называешь домом? Это золотое дно, Поля! Это земля! Это статус! Ты хоть понимаешь, сколько стоит сотка в Писательском городке?
Нотариус, грузный мужчина с лицом уставшего сенбернара, деликатно кашлянул.
— Дамы, прошу вас. Завещание составлено по всем правилам. Анна Борисовна была в здравом уме. «Внучке моей, Полине Сергеевне Ланской, завещаю дом, участок и… — он запнулся, поправляя очки, — …и то, что она найдет в зеленой папке».
— Какая еще папка? — мама мгновенно перестала изображать умирающего лебедя и превратилась в гончую, почуявшую дичь. — Там были счета? Акции?
— Там было написано: «Для Полины».
Я наконец повернулась. На меня смотрели две пары глаз, в которых не было ни грамма скорби по ушедшей бабушке. Только калькулятор. Мама и её сестра всегда считали бабушку, известную в прошлом переводчицу, кем-то вроде выжившей из ума аристократки, которая «заелась» на своих гонорарах.
— Я вступаю в наследство, — отчеканила я. — И дом продавать не буду.
— Ты пожалеешь, — прошипела мама, хватаясь за сердце уже вполне профессионально. — Там крыша течет! Там фундамент повело! Ты нищий филолог, Полина! На что ты будешь его содержать?
— На зарплату, — соврала я.
На самом деле, денег у меня не было. Как и мужа, детей и перспектив. Зато была «зеленая папка», о которой я понятия не имела, и странное чувство, что моя затянувшаяся инфантильная юность закончилась ровно в ту минуту, когда нотариус сломал сургучную печать.
***
Дача встретила меня запахом сырости и запустения. Дом был огромным, с высокими окнами и скрипучими полами, которые помнили шаги шестидесятников. Я включила свет в прихожей — лампочка мигнула и погасла.
— Прекрасно, — пробормотала я, включая фонарик на телефоне. — Просто чудесно.
В гостиной, зачехленной в белые простыни, словно здесь ждали привидений, было холодно, как в склепе. Я подошла к камину. На каминной полке стоял портрет деда — сурового генерала, которого я никогда не видела. Бабушка говорила о нем либо с придыханием, либо никак.
Вдруг на веранде что-то грохнуло.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в район пяток. Воры? Бомжи? Или мама прислала наемных убийц, чтобы освободить недвижимость?
— Эй! — крикнула я дрожащим голосом. — Я полицию вызову! У меня… у меня пистолет!
Дверь с веранды распахнулась, и в комнату, вместе с клубами холодного пара, ввалился мужик. Огромный, в мокром брезентовом плаще, с охапкой дров в руках.
— Пистолет? — переспросил он басом. — Надеюсь, не водяной? А то тут и так сыро.
Я завизжала. Натурально, как в плохом кино. Мужик поморщился, сгрузил дрова у камина и отряхнул руки.
— Не орите, бога ради. Я сосед ваш, Игнат. Анна Борисовна просила приглядывать за домом, пока наследники не объявятся. Ключи у меня есть. Дрова вот принес, а то околеете к утру.
Я замолчала, жадно хватая воздух ртом.
— Игнат? Сосед? А почему через веранду?
— Потому что парадное крыльцо сгнило, — он посмотрел на меня как на умалишенную. — Вы Полина? Внучка?
— Да.
Он окинул меня взглядом — от мокрых кед до растрепанной прически.
— Похожи. Только глаза испуганные. Анна Борисовна ничего не боялась. Даже КГБ.
Он ловко, по-хозяйски, начал растапливать камин. Я стояла столбом, не зная, то ли благодарить, то ли бежать.
— А вы… вы знали про папку? — вырвалось у меня.
Игнат замер с поленом в руке. Медленно повернулся. В свете разгорающегося огня его лицо показалось мне странно знакомым. Грубое, но красивое, с резкими складками у губ.
— Про какую папку?
— Зеленую. В завещании сказано…
— Не было никакой папки, — перебил он резко. — Анна Борисовна сожгла все бумаги за неделю до смерти. Я сам пепел выгребал.
***
Утро началось не с кофе, а с визита тети Иры. Она приехала не одна, а с каким-то хлыщом в узком костюмчике.
— Это оценщик, — заявила она с порога, не трудясь поздороваться. — Мы продаем свою долю.
— Какую долю? — я стояла на крыльце, кутаясь в бабушкин плед. — Дом полностью мой.
— А обязательная доля пенсионерам? — тетка победно улыбнулась, обнажив дорогие виниры. — Я инвалид второй группы, деточка. Так что четверть дома — моя. И я хочу её продать. Прямо сейчас.
Хлыщ-оценщик уже деловито фотографировал облупившийся фасад.
— Хорошее место, — цедил он. — Дом под снос, конечно, но участок… Миллионов пятьдесят, не меньше.
— Вон отсюда, — сказала я тихо.
— Что? — тетка поперхнулась.
— Вон пошли! — заорала я так, что вороны взлетели с сосен. — Это дом бабушки! Здесь её книги, её жизнь! Я не дам вам здесь бульдозерами всё равнять!
— Истеричка, — констатировала тетка. — Вся в бабку. Та тоже под конец жизни чудила. Спуталась с каким-то уголовником…
— С каким уголовником? — я замерла.
— С соседом твоим, с Игнатом этим! — тетка махнула рукой в сторону забора. — Думаешь, он просто так дрова таскает? Он сидел, Полина! За убийство! Бабка твоя его пригрела, сторожем сделала. А он, небось, и помог ей на тот свет отправиться пораньше…
У меня потемнело в глазах. Игнат? Тот спокойный мужик, который вчера растопил камин и ушел, даже чаю не попив?
— Ты врешь, — сказала я.
— Вру? — тетка злорадно усмехнулась. — А ты спроси у него, где он был в девяносто восьмом. И куда делись бриллианты твоей прабабушки, которые Анна Борисовна хранила «на черный день».
***
Вечером я пошла к Игнату. Его дом стоял в глубине участка, маленький, но добротный сруб. Свет горел.
Я постучала. Дверь открылась сразу.
— Я ждал, — сказал он вместо приветствия. — Тетка уже напела?
В доме у него было чисто и пахло деревом. На столе стоял ноутбук (внезапно!) и чашка кофе.
— Это правда? — спросила я, не разуваясь. — Вы сидели?
— Правда, — он спокойно отхлебнул кофе. — Непреднамеренное. В драке толкнул парня, тот виском об поребрик. Пять лет. Еще вопросы?
— Бабушка знала?
— Анна Борисовна меня и вытащила. Писала письма, хлопотала. Она знала моего отца.
— А бриллианты? — я чувствовала себя идиоткой, но остановиться не могла.
Игнат усмехнулся. Не зло, а как-то устало.
— Полина, сядьте. В ногах правды нет.
Я села на краешек стула.
— Нет никаких бриллиантов. Анна Борисовна продала их в девяностых, чтобы вашу маму от бандитов откупить. Мама ваша бизнес начинала, помните? «Ларьки, палатки». Прогорела, задолжала серьезным людям. Бабушка отдала всё. А маме сказала, что украли. Чтобы ту совесть не мучила. Хотя, какая там совесть…
Я сидела, оглушенная. Мама? Которая всегда говорила, что бабушка «сидела на деньгах»?
— А папка? — спросила я шепотом. — Она все-таки есть?
Игнат помолчал, глядя мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, сканирующим.
— Есть. Но вам лучше её не открывать.
— Почему?
— Потому что там не про деньги. Там про то, чья вы на самом деле дочь.
***
Я вернулась в дом и перерыла всё. Игнат не сказал, где папка, но я знала бабушку. Она любила прятать вещи на самом видном месте.
«Зеленая папка». Зеленая…
Я посмотрела на книжные полки. Собрание сочинений Грина. Зеленые тома.
Я бросилась к полке. За томиком «Бегущей по волнам» что-то было. Тонкая папка из зеленого картона.
Дрожащими руками я развязала тесемки. Внутри лежало свидетельство о рождении, старые фотографии и письмо.
Я открыла свидетельство. «Ланская Полина Сергеевна». Мать — Ланская Ирина Борисовна. Отец — прочерк.
Стоп. Ирина? Но мою маму зовут Елена! Ирина — это тетя! Та самая тетя Ира, которая сегодня требовала долю!
Я схватила письмо. Почерк бабушки, летящий, острый.
«Поленька, девочка моя. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Прости, что молчала. Мы все виноваты перед тобой. Ирка родила тебя в восемнадцать, от заезжего музыканта. Она не хотела ребенка, хотела карьеру, институт. Лена, твоя «мама», тогда уже пять лет не могла забеременеть. Они договорились. Ира отдала тебя сестре, а я… я заставила всех молчать. Я думала, так будет лучше. Лена любила тебя, как могла. Но она всегда боялась, что ты узнаешь. И ненавидела меня за то, что я знаю правду».
Буквы прыгали перед глазами. Я — дочь тети Иры? Этой стервы, которая хотела продать дом? А мама… Мама, которая всю жизнь была холодна, требовательна, вечно недовольна — она просто боялась?
***
Я позвонила им обеим. Сказала: «Приезжайте. Я нашла бриллианты».
Они примчались через час. Ночь, дождь, грязь — плевать. Жадность — лучший навигатор.
Мы сидели в гостиной. Я, мама (Лена) и тетя (Ира). Игнат стоял в дверях, скрестив руки на груди, как молчаливый страж.
— Ну? — тетя Ира дрожала от нетерпения. — Где они?
Я молча положила на стол зеленую папку.
У тети Иры лицо стало серым. Мама побледнела так, что стала похожа на мел.
— Это… это не бриллианты, — прошептала мама.
— Это дороже, — сказала я. — Это правда. Привет, биологическая мама.
Ира дернулась, как от удара током.
— Ты… ты не имеешь права! Это было давно! Я была ребенком!
— Ты продала меня? — спросила я. — За что? За квартиру? За машину?
— Я подарила тебе жизнь! — взвизгнула Ира. — Лена была бесплодна! Я сделала доброе дело!
— Ты спихнула проблему, — тихо сказал Игнат. — А Анна Борисовна всю жизнь расплачивалась. Содержала вас обеих, лишь бы вы глотки друг другу не перегрызли.
Мама (Лена) вдруг заплакала. Горько, по-бабьи, закрыв лицо руками.
— Я любила тебя, Поля… Я правда любила. Просто я всё время боялась, что ты станешь как она. Как Ирка. Гулящей, пустой… Поэтому и держала в ежовых рукавицах.
Я смотрела на этих двух женщин. Одна меня родила и выбросила. Другая взяла, но всю жизнь боялась не меня, а моей «дурной наследственности».
— Уходите, — сказала я.
— Но дом… — начала Ира.
— Уходите! — рявкнул Игнат так, что стекла задрожали. — Пока я полицию не вызвал. За мошенничество с наследством и подделку документов я найду, что вам предъявить.
Они ушли. Молча, под дождем, две чужие, несчастные женщины, разрушившие жизнь себе и мне.
***
Мы пили чай на кухне. Игнат нашел где-то банку малинового варенья.
— Ну вот, — сказал он. — Конец юности. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Полина Сергеевна.
— Почему «конец юности»? — спросила я, грея руки о чашку.
— Потому что юность — это когда ты думаешь, что мир тебе что-то должен. А взрослость — это когда ты понимаешь, что никто никому ничего не должен. И что любовь — это не когда дарят бриллианты, а когда топят камин, чтобы ты не замерзла.
Я посмотрела на него. На его шрам на виске, на грубые руки, на умные, усталые глаза.
— Вы останетесь? — спросила я. — Мне нужен сторож. И… дрова колоть некому.
Игнат улыбнулся. Впервые за всё время — тепло и открыто.
— Я никуда не собирался. Это и мой дом тоже. Анна Борисовна… она мне как мать была. Которой у меня не было.
Я подошла к окну. Дождь кончился. В разрывах туч проглядывали звезды. Дом тихо потрескивал, остывая после скандала, но теперь в этом не было ничего пугающего. Это был просто старый дом, который многое видел.
И я знала, что всё будет хорошо. Не идеально, не как в кино, а просто — хорошо.
— Игнат, — сказала я. — А научите меня камин топить?
— Научу, — ответил он. — Времени у нас много.
Если бы вы узнали, что человек, которого вы всю жизнь считали «злой теткой», на самом деле ваша биологическая мать, которая просто струсила в юности, — вы бы смогли дать ей второй шанс или предательство срока давности не имеет?
