Утро двадцатой годовщины свадьбы пахло не розами и не дорогим парфюмом, а речным илом и застарелым запахом машинного масла. Елена стояла у окна, сжимая в руках чашку остывшего кофе, и смотрела, как её муж, Андрей, азартно заталкивает в багажник внедорожника рыболовные снасти.
Он не забыл. Это было бы слишком просто. Он подошел к ней десять минут назад, поцеловал в макушку, пахнущую шампунем, и буднично произнес:
— Лен, ну ты же понимаешь. У Пашки юбилейный выезд, вся банда в сборе. Раз в году такое бывает! Мы завтра вернемся, и отметим по-нормальному. Сходим в тот ресторан, где креветки в огне подают. Ладно?
— Андрей, сегодня двадцать лет, — тихо сказала она, не оборачиваясь.
— Ну и что? Это просто цифра, малого. Мы столько лет вместе, неужели какая-то дата важнее, чем мужская дружба? Пашка меня не поймет, если я не приеду. Друзья — это святое, ты же знаешь. Не будь занудой.
«Не будь занудой». Эта фраза была девизом их брака последние пятнадцать лет. Когда она рожала сына, он был на охоте с Саней. Когда у неё умерла мать, он поехал «поддержать» Колю, у которого начались проблемы в бизнесе, потому что «женские слезы — это одно, а мужская взаимовыручка — другое».
Она смотрела, как машина скрывается за поворотом. Внутри неё что-то окончательно встало на место. Как последняя деталь в сложном пазле, которая превращает хаос в понятную, хоть и печальную картину. Фарфоровая свадьба. Хрупкий материал. Одно неосторожное движение — и остаются только осколки, которые невозможно склеить.
Елена поставила чашку на подоконник. Она не плакала. Слез больше не осталось — они все выкипели за годы ожиданий на остывших кухнях. Она достала мобильный телефон и набрала номер.
— Алло, Виктор? Это Елена. Мы обсуждали аренду квартиры на прошлой неделе. Предложение еще в силе? Да, я готова заехать сегодня. И еще… мне нужна бригада грузчиков. Самая быстрая в городе.
План созрел не сегодня. Он зрел месяцами, а может, и годами, прячась в тени его вечного «я с пацанами». Елена открыла шкаф в спальне. Огромный, зеркальный, купленный на десятилетие брака. Тогда Андрей тоже уехал на «пару часов» помочь другу с проводкой, а вернулся через три дня.
Она начала доставать вещи. Сначала свои — аккуратные стопки свитеров, платья, которые она покупала в надежде, что он заметит, какая у неё красивая талия. Затем она перешла к предметам интерьера, которые покупала сама. Картина с морским пейзажем, которую он называл «мазней». Напольная ваза. Её любимая кофемашина.
С каждым пустым вешалкой в шкафу ей становилось легче дышать. Это было похоже на детокс — очищение организма от яда, который она добровольно принимала порциями по расписанию.
К полудню приехали грузчики. Трое крепких парней в синих комбинезонах работали молча и слаженно. Елена руководила ими с ледяным спокойствием генерала.
— Вот это забираем. И этот комод. Нет, диван оставьте — он тяжелый, и это его любимое место перед телевизором. Пусть наслаждается простором.
Соседка по лестничной клетке, любопытная Марина, высунула нос в коридор:
— Леночка, вы ремонт затеяли? А Андрей где? Опять на рыбалке?
— Нет, Мариночка, — улыбнулась Елена, и эта улыбка была самой искренней за долгое время. — Я просто освобождаю место для его друзей. Им здесь всегда было тесно.
Квартира пустела на глазах. Исчезли шторы, обнажив пыльные подоконники. Уехали коробки с книгами и посудой. Осталась только «мужская территория»: массивный кожаный диван, огромный телевизор, игровая приставка и его шкаф с камуфляжной одеждой и снаряжением.
Елена прошла на кухню. На пустом столе лежала чистая салфетка. Она достала ручку и лист бумаги. Рука не дрожала. Она писала не письмо — это был приговор, который обжалованию не подлежал.
«Андрей, ты всегда говорил, что друзья — это единственное, что остается с мужчиной навсегда. Я долго пыталась быть частью твоего мира, но поняла, что в твоем списке приоритетов я стою где-то между запаской для машины и новым спиннингом.
Сегодня нашей семье исполнилось бы двадцать лет. Но семьи нет. Есть ты, твои друзья и я, которая мешала вам отдыхать. Больше я не буду тебя отвлекать. Теперь ты свободен для друзей 24/7. Квартира оплачена на месяц вперед. Мои вещи уехали вместе со мной. Наслаждайся тишиной. Или пригласи Пашку — теперь вам никто не скажет, что пора ложиться спать».
Она положила записку на стол и придавила её обручальным кольцом. Тонкий золотой ободок тускло блеснул в свете заходящего солнца.
Елена вышла из квартиры, заперла дверь и бросила ключи в почтовый ящик. Спустившись вниз, она села в такси.
— Куда едем? — спросил водитель.
— В новую жизнь, — ответила она. — Но для начала — в отель, где есть спа-салон и очень, очень длинная винная карта.
В это время, в пятидесяти километрах от города, на берегу реки, Андрей открывал вторую банку пива и громко хохотал над шуткой Пашки.
— Слышь, Андрюха, — хлопал его по плечу друг. — А Ленка-то твоя не обидится, что ты в юбилей укатил? Моя-то мне вчера весь мозг вынесла.
— Да брось, — отмахнулся Андрей, глядя на поплавок. — Ленка у меня мировая. Подуется вечер, а завтра я ей цветы куплю, и всё будет тип-топ. Женщины — они же как погода: пошумят и успокоятся. А друзья — это навсегда.
Он еще не знал, что «навсегда» наступило прямо сейчас. И оно было удивительно пустым.
Воскресный вечер встретил Андрея мелким, противным дождем. Машина была перепачкана грязью, в багажнике пахло тиной и чешуей — улов был так себе, но зато «душевно посидели». Андрей чувствовал приятную усталость и легкий шум в голове от выпитого за выходные. Он был уверен в своем праве на этот отдых.
— Ладно, мужики, разбегаемся, — бодро скомандовал он, высаживая Пашку у подъезда. — Завтра созвонимся, обсудим следующую вылазку. Говорят, на Истре лещ пошел.
— Давай, Андрюх, — Пашка зевнул. — Жене привет. Надеюсь, она тебя не пришибет скалкой.
— Моя? — Андрей усмехнулся, крутя ключи на пальце. — Не смеши. Она у меня дрессированная. Помолчит часок для приличия и пойдет ужин разогревать.
Он припарковал внедорожник и, насвистывая под нос какой-то незатейливый мотивчик, вошел в подъезд. В руках он держал пакет с парой засыпающих окуней — «трофей» для Елены, чтобы смягчить её воображаемый гнев.
У двери квартиры он на секунду замер. Ключ повернулся в замке подозрительно легко. Обычно Елена закрывала на оба оборота и вешала цепочку, если его не было дома. Андрей толкнул дверь.
— Лен, я дома! Рыбы привез, готовь сковородку! — крикнул он, проходя в прихожую.
Ответом была тишина. Но не та уютная тишина воскресного вечера, когда на кухне шумит чайник, а в гостиной негромко работает телевизор. Это была мертвая, вакуумная пустота.
Андрей нажал на выключатель. Лампочка в прихожей вспыхнула, осветив… ничего.
Там, где всегда стояла банкетка для обуви, зияла пустота. Вешалка, на которой обычно висели плащи и сумки Елены, была девственно чиста. Андрей нахмурился.
— Лен? Ты что, перестановку затеяла? — его голос прозвучал странно гулко.
Он прошел в гостиную. Шаги по паркету отдавались эхом. В комнате не было ковра. Не было штор на окнах — голые стекла отражали его собственное растерянное лицо. Исчезли стеллажи с книгами, пропали все те мелкие безделушки, которые он всегда называл «хламом». Остался только его кожаный диван в центре комнаты и огромная плазма на стене. Выглядело это так, будто в квартире случился избирательный грабеж.
— Что за шутки… — пробормотал он.
В спальне его ждал настоящий шок. Огромный встроенный шкаф был открыт настежь. Половина Елены была абсолютно пуста — ни одной вешалки, ни одной забытой заколки. На его стороне сиротливо висели пара камуфляжных костюмов, старые джинсы и несколько футболок. Постельное белье с кровати исчезло. Оголенный матрас выглядел как заброшенный остров.
Сердце Андрея начало стучать быстрее. Тревога, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Он бросился на кухню.
Здесь пустота ощущалась еще острее. Из кухонного гарнитура исчезло всё: тарелки, чашки, вилки, кастрюли. Остался только стол и один-единственный стул.
На столе он увидел её. Белую салфетку, на которой лежал листок бумаги и золотой ободок кольца.
Андрей схватил записку. Его пальцы, привыкшие к грубым рыболовным снастям, сейчас мелко дрожали. Он читал строки, написанные аккуратным почерком Елены, и с каждым словом его лицо становилось всё более багровым.
«…Теперь ты свободен для друзей 24/7. Наслаждайся».
— Ты серьезно? — выдохнул он в пустоту кухни. — Из-за одной рыбалки? Двадцать лет коту под хвост из-за того, что я поехал к Пашке?!
Он выхватил телефон и набрал её номер.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Он набрал еще раз. И еще. Тот же механический голос. Она заблокировала его или просто выключила телефон, зная, что он будет звонить.
— Ну и ладно! — крикнул Андрей, швыряя телефон на стол. — Истеричка! Посмотрим, на сколько тебя хватит. Завтра приползешь как миленькая, когда поймешь, что тебе не на что жить!
Он хотел пить. Открыл холодильник — тот был включен, но внутри было девственно чисто. Ни колбасы, ни сыра, ни даже банки пива, которую он рассчитывал допить после дороги. Елена забрала даже продукты.
Андрей со злостью хлопнул дверцей холодильника.
— Друзья, — вспомнил он. — Точно. Сейчас я им позвоню, они обалдеют от этого цирка.
Он снова взял телефон и набрал Пашку.
— Пах, прикинь, — начал он, как только тот снял трубку. — Ленка заскочила. Вещи собрала, мебель вывезла, записку оставила. Совсем крыша поехала у бабы на двадцатилетие.
— Да ладно? — голос Пашки звучал сонно и как-то отстраненно. — Серьезно, что ли? И куда она?
— Да фиг её знает! Квартиру сняла, наверное. Слушай, Пах, у тебя там в холодильнике завалялось чего? А то у меня шаром покати, даже хлеба нет. И переночевать бы у тебя, а то тут неуютно как-то… голые стены.
На том конце провода возникла пауза.
— Андрюх… ну ты понимаешь, у меня Светка сегодня не в духе. Мы и так из-за этой рыбалки поругались. Если я тебя сейчас притащу, она меня из дома выставит следом за твоей Ленкой. Ты давай, это… в магазин сходи, пельменей купи. Перекантуешься как-нибудь.
— Паш, ты серьезно? Я же тебе помогал, когда ты с машиной в кювет улетел! — возмутился Андрей.
— Ну, машина — это одно, а семейные разборки — другое. Разбирайся сам, брат. Давай, удачи.
Короткие гудки.
Андрей в недоумении посмотрел на экран. «Брат». «Друзья — это святое».
Он набрал Колю. Коля не брал трубку. Набрал Саню. Саня ответил, но шепотом:
— Андрюх, не могу говорить, мы с женой в кино. Давай завтра, ладно?
Андрей опустил руку. Ощущение триумфа и правоты стремительно сменялось чем-то другим. Впервые за двадцать лет он остался один в этих стенах. Квартира, которую он считал своим «тылом», где всегда было тепло, пахло едой и где его всегда ждала женщина, готовая выслушать любые оправдания, превратилась в бетонную коробку.
Он сел на единственный оставшийся стул. Взгляд упал на обручальное кольцо Елены. Оно казалось крошечным и чужим.
Андрей вспомнил их свадьбу. Фарфоровая годовщина… Он ведь действительно обещал ей, что этот день будет особенным. Но Пашка позвонил в четверг и сказал, что нашел «секретное место», где клюет даже на пустой крючок. И Андрей, не задумываясь, выбрал крючок.
Он привык, что Лена всегда была «фоном». Как обои, как воздух. Вы замечаете воздух только тогда, когда он заканчивается и вы начинаете задыхаться.
Андрей встал, подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу.
— Ничего, — прошептал он сам себе. — Завтра она остынет. Я куплю самый дорогой букет, какой найду. Нет, я куплю ей ту сумку, на которую она смотрела в торговом центре. Она не сможет долго злиться. Мы же двадцать лет вместе. Она никуда не денется.
Но эхо в пустой комнате, казалось, насмешливо повторило его последнее слово: «Денется… денется…»
Андрей не знал, что в этот момент Елена сидела в уютном номере небольшого бутик-отеля на другом конце города. Она впервые за много лет заказала ужин в номер — только для себя. На ней был белоснежный махровый халат, а на столике стоял бокал хорошего вина.
Она не проверяла телефон. Она смотрела на огни города и чувствовала странную, почти пугающую легкость. Словно она сбросила тяжелый рюкзак, который тащила в гору двадцать лет, и вдруг обнаружила, что у неё есть крылья.
Она знала, что завтра он начнет атаку. Будут звонки, будут цветы, возможно, он даже притащит Пашку в качестве группы поддержки. Но она также знала то, чего Андрей пока не понимал: фарфор не чинят. Его можно склеить, но трещины всегда будут напоминать о том, что когда-то было целым, а теперь превратилось в суррогат.
Андрей лег на голый матрас, укрывшись старой курткой. Всю ночь ему снилось, что он стоит на середине реки, а все его друзья на берегу машут ему руками, уезжая на его машине. Он кричит им, просит подождать, но голоса нет. А на другом берегу стоит Елена, и в её руках — ножницы, которыми она медленно перерезает леску, связывающую его с берегом.
Первое утро «свободы» встретило Андрея не пением птиц и не ароматом свежесваренного кофе, а затекшей шеей и резким светом, бьющим в незавешенные окна. Он проснулся на голом матрасе, свернувшись калачиком под камуфляжной курткой. Холод пробрался под одежду, а в висках пульсировала глухая боль — расплата за вчерашнее дешевое пиво и нервное истощение.
Он по привычке протянул руку к тумбочке, чтобы нащупать стакан воды, который Лена всегда ставила там, если знала, что муж вернулся «после посиделок». Но рука наткнулась на пустоту. Тумбочки не было. Как и воды. Как и Лены.
— Черт, — прохрипел Андрей, садясь.
В пустой квартире его голос прозвучал как выстрел. Он встал и побрел в ванную. Там его ждал очередной сюрприз: из всех принадлежностей осталась только его старая зубная щетка и кусок подсохшего мыла. Лена забрала всё — от дорогих корейских кремов до обычного шампуня «для всей семьи». Даже полотенца исчезли, оставив на сушилке лишь пустоту.
Андрей умылся ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало. Опухшее лицо, щетина, растерянный взгляд. В голове крутилась одна мысль: «Она не могла так просто уйти. Это манипуляция. Она ждет, что я прибегу извиняться».
Он оделся в то, что осталось в его части шкафа, и вышел из дома. Первым делом — в цветочный. Он решил действовать по проверенной схеме. Сто роз. Огромный веник, который всегда заставлял её улыбаться и прощать мелкие грешки.
— С вас восемнадцать тысяч, — равнодушно сказала продавщица, упаковывая гигантскую охапку алых бутонов.
Андрей поморщился. В кошельке было негусто — большая часть заначки ушла на новые снасти и «общий стол» на рыбалке. Пришлось расплачиваться кредиткой.
С букетом наперевес он поехал к её матери. Теща, Тамара Петровна, всегда была на его стороне, считая Андрея «настоящим мужиком, добытчиком». Он был уверен, что Лена там.
Но дверь открыла не мягкая и улыбчивая Тамара Петровна, а женщина с ледяным взглядом, в котором Андрей впервые не увидел ни капли сочувствия.
— Пришел? — коротко бросила она, не пуская его на порог.
— Мам, ну ладно вам. Где Лена? Я вот… — он качнул букетом. — Юбилей же. Ошибся, признаю. Пошутили и хватит.
— Это для тебя жизнь — шутка, Андрей, — тихо сказала теща. — А для моей дочери это было двадцать лет ожидания на перроне. Поезд ушел. Её здесь нет.
— В смысле нет? — Андрей опешил. — А где она?
— Там, где ей хорошо. И знаешь, что она мне сказала утром? Она сказала, что впервые за двадцать лет проснулась без чувства вины за то, что она якобы «зануда». Уходи, Андрей. Цветами ты только вазу займешь, а её сердце ты уже освободил для кого-то другого. Или для неё самой.
Дверь закрылась перед его носом. Андрей остался стоять на лестничной клетке с охапкой роз, которые вдруг стали казаться ему тяжелыми и бесполезными, как дрова.
Весь день он провел в телефоне. Он звонил общим знакомым, коллегам Елены, даже в бухгалтерию её фирмы. Везде получал один и тот же ответ: «Елена в отпуске, контактов не оставляла». Она подготовилась идеально. Это не было стихийным бегством, это была эвакуация.
К вечеру голод и отчаяние пригнали его в местный бар, где «банда» обычно собиралась по понедельникам обсудить выходные. Андрей надеялся, что друзья помогут, подкалывая, мол, «перебесится баба».
В баре было шумно. Пашка и Саня сидели за привычным угловым столиком.
— О, явился герой! — загоготал Пашка. — Ну что, нашел свою беглянку?
— Нет, — буркнул Андрей, садясь и заказывая виски. — Исчезла. Мать её не колет, на работе отпуск. Квартиру вынесла под чистую.
— Жестко она тебя, — Саня качнул головой. — Слушай, Андрюх, ты это… ты не раскисай. Завтра на футбол идем? Билеты уже взяли.
— Какой футбол, Саня? У меня дома стен нет! Мне жить не на что, она все деньги с общего счета сняла! — сорвался Андрей.
В воздухе повисла неловкая пауза. Пашка и Саня переглянулись.
— Слышь, — осторожно начал Пашка. — Мы тут со Светкой поговорили… В общем, она категорически против, чтобы ты у нас кантовался. Говорит, дурной пример заразителен. Ты уж извини. Мы друзья, конечно, но семья — это… ну, сам понимаешь.
— Ты же вчера говорил, что «бабы — это погода», — горько усмехнулся Андрей. — Что друзья — это навсегда.
— Так-то оно так, — Пашка отвел глаза. — Но когда из-за твоего «навсегда» у меня дома скандалы до развода, я выбираю тихий вечер перед теликом. Извини, брат. Мы тебе сочувствуем, но вписываться в твою войну не будем.
Андрей смотрел на них и видел чужих людей. Тех самых, ради которых он пропускал дни рождения жены, её повышения по службе, годовщины. Он тратил на них время, деньги, эмоции. А теперь, когда его «тыл» рухнул, они просто отодвинулись, чтобы их не задело обломками.
Он вышел из бара, оставив недопитый виски. Ночной город казался холодным и чужим. Он побрел к машине, и вдруг его взгляд зацепился за знакомый силуэт через дорогу.
Возле небольшого итальянского ресторанчика стояла Елена. На ней было новое пальто, которое он никогда не видел. Она смеялась, глядя в телефон. Рядом с ней не было мужчины — она была одна, но в этой одиночестве было столько достоинства и спокойствия, что у Андрея перехватило дыхание.
Он хотел броситься к ней, схватить за руки, заставить выслушать. Но ноги словно приросли к асфальту. Он увидел, как она убирает телефон в сумку и легкой походкой идет к припаркованному такси. Она не оглядывалась. Она не выглядела как женщина, которая «сорвалась» или «мстит». Она выглядела как человек, который наконец-то вернулся домой к самому себе.
Андрей вернулся в пустую квартиру. Сто роз валялись в прихожей — он просто бросил их на пол. В темноте гостиной он сел на свой кожаный диван. Единственный предмет мебели, который она ему оставила.
Вдруг он понял, почему она его не забрала.
Этот диван был символом его эгоизма. Тысячи вечеров он лежал на нем, глядя в телевизор, пока она крутилась на кухне или пыталась завести с ним разговор. Она оставила ему его «трон», зная, что теперь это его единственная компания.
Тишина начала давить на уши. Он включил телевизор, чтобы заглушить её, но звук пустого развлекательного шоу только усилил чувство абсурда.
— Лен… — позвал он шепотом.
Но ответило только эхо.
В этот момент до Андрея начало доходить: он не просто потерял жену. Он потерял смысл всего своего уклада. Оказалось, что «друзья», которыми он так гордился, были просто собутыльниками по интересам, а «дом» существовал только благодаря невидимому труду женщины, которую он перестал замечать.
Он взял со стола её обручальное кольцо. Оно было холодным. Андрей сжал его в кулаке так сильно, что края впились в кожу.
«Я её верну», — подумал он. Но внутри уже рос липкий страх: а что, если возвращать уже некого? Что, если та Лена, которая прощала, просто умерла в ту минуту, когда он закрыл багажник машины и уехал на рыбалку?
Он достал телефон и начал писать сообщение. Не «вернись», не «прости».
«Я сижу на диване. Тут очень пусто, Лен. И очень тихо. Почему ты раньше не говорила, что эта тишина такая громкая?»
Он нажал «отправить», зная, что сообщение, скорее всего, уйдет в никуда. Но это было первое честное слово, которое он сказал ей за последние десять лет.
Прошла неделя. Неделя, которая для Андрея растянулась в вечность. Он узнал о быте больше, чем за все двадцать лет брака. Оказалось, что рубашки не разглаживаются сами собой, если их просто бросить на стул, а пыль имеет свойство покрывать поверхности серым саваном уже на третий день. Но самым страшным было не это. Самым страшным было возвращаться в квартиру, где его не ждал даже запах еды.
Его сообщение, отправленное в ту ночь, так и осталось без ответа. Две серые галочки в мессенджере не синели — Елена не читала его слов. Или, что еще хуже, удалила, не открывая.
В пятницу вечером раздался звонок. Андрей бросился к двери, едва не сбив единственный стул, но за порогом стоял не курьер с вещами и не раскаявшаяся жена. Это был Пашка. Он выглядел помятым и каким-то виноватым.
— Слушай, Андрюх, тут такое дело… — он замялся. — Светка узнала, что я тебе в прошлый раз отказал. Ну, в ночевке. В общем, она мне такую головомойку устроила. Сказала, что мы все — эгоистичные козлы, и если я тебе не помогу, то могу идти следом.
— И что? — тускло спросил Андрей. — Решил предложить мне раскладушку?
— Да нет. Я это… пива принес. Посидим? — Пашка приподнял пакет.
Андрей посмотрел на пакет, потом на пустую прихожую, где всё еще валялись засохшие, почерневшие розы.
— Знаешь, Паш, — медленно произнес он. — Иди-ка ты домой. К Светке.
— Ты чего? Обиделся? — удивился друг. — Я же как лучше хочу. Мужская солидарность!
— Мужская солидарность заканчивается там, где начинаются пустые шкафы, — отрезал Андрей. — Я из-за этой «солидарности» жизнь профукал. Иди, Паша. Береги Светку, пока она тебе записку не написала.
Он закрыл дверь, оставив ошеломленного друга на площадке. Впервые в жизни Андрей добровольно отказался от компании в пользу одиночества. Он прошел в комнату и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина больше не пугала его — она стала зеркалом.
В субботу утром на почту пришло уведомление. Официальное письмо. Сердце Андрея пропустило удар. Он ожидал повестку в суд или документы о разводе, но это было приглашение. Елена назначила встречу в их старой квартире.
Она пришла ровно в двенадцать. Андрей подготовился: он вымыл пол, выкинул мусор и даже купил освежитель воздуха с запахом хлопка, который она любила. Но когда она вошла, он понял, что все эти декорации излишни.
Елена выглядела прекрасно. В её облике не было ни капли той загнанности, которую он привык видеть. Она была собрана, спокойна и смотрела на него не с ненавистью, а с какой-то светлой грустью, как смотрят на старую фотографию, которую собираются убрать в дальний ящик.
— Привет, — тихо сказала она, не проходя дальше прихожей.
— Привет, Лен. Проходи. Я… я чайника не нашел, но могу сбегать за кофе.
— Не нужно, Андрей. Я пришла не за кофе. — Она положила на полочку для ключей папку. — Здесь соглашение о разделе имущества. Я не претендую на эту квартиру, она твоя. Но я забираю свою долю в денежном эквиваленте — ту сумму, которую я вложила в ремонт и мебель. Я уже нашла покупателя на свою часть участка, так что проблем не будет.
Андрей слушал её голос, и каждое слово было как гвоздь, забиваемый в крышку гроба их брака.
— Лен, давай не будем. Я всё понял. Правда. — Он сделал шаг к ней. — Эта неделя… я как в аду был. Друзья — это пыль. Я теперь это знаю. Я изменюсь. Мы можем начать заново. Купим новую мебель, поедем в отпуск, только мы вдвоем…
Елена мягко улыбнулась.
— Андрей, ты не понимаешь. Ты хочешь меня вернуть не потому, что любишь меня. А потому, что тебе неудобно. Тебе некому пожаловаться на начальника, некому подать ужин, некому создать иллюзию, что у тебя есть дом. Ты любишь не меня, а тот комфорт, который я обеспечивала.
— Это неправда! — воскликнул он. — Я люблю тебя!
— Двадцать лет свадьбы, — напомнила она. — Я ждала этого дня как рубежа. Я думала: «Если он хотя бы в этот день выберет меня, значит, еще есть шанс». Ты выбрал Пашку и окуней. В тот момент, когда ты завел мотор машины, во мне что-то просто выключилось. Я не злюсь. У меня просто больше ничего к тебе не осталось. Совсем.
Она протянула руку и коснулась его плеча.
— Наслаждайся свободой, Андрей. Ты ведь так её хотел. Теперь тебе не нужно придумывать оправдания, не нужно врать, что задержался на работе, когда сидел в гараже. Ты теперь хозяин своей жизни. Только помни: свобода — это очень холодная вещь, когда её не с кем разделить.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Лен! — крикнул он ей вслед. — А как же двадцать лет? Это же полжизни! Неужели это ничего не значит?
Она остановилась у самой двери, но не обернулась.
— Это значит, что я отдала тебе свои лучшие годы. Остальные я оставлю себе. Прощай.
Дверь закрылась с негромким щелчком. Андрей стоял посреди пустой квартиры, и на этот раз тишина не просто давила — она поглощала его. Он подошел к окну и увидел, как она выходит из подъезда. Она шла легко, почти танцуя, и не оглянулась ни разу.
Он сел на свой кожаный диван. Тот самый, который он так ценил. Теперь он казался ему огромным и неуютным плотом посреди ледяного океана. Андрей взял со стола соглашение о разводе. Подпись Елены была четкой и уверенной.
Он осознал, что его друзья действительно «всегда рядом», когда нужно выпить или порыбачить, но ни один из них не заполнит ту бездонную дыру в его душе, которую он сам же и расковырял своим равнодушием.
Андрей закрыл глаза. Ему вдруг вспомнился их медовый месяц — море, солнце и её смех. Тогда он обещал ей, что всегда будет защищать её от всего мира. Он не знал тогда, что самым опасным врагом для неё станет он сам.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Коли: «Андрюх, тут Саня предлагает в баню в субботу. Пойдешь? Расслабишься, девок позовем. Забудь свою Ленку, баб полно!»
Андрей долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. А потом он медленно набрал: «Идите к черту. Все вы».
Он заблокировал номер и отшвырнул телефон. В квартире стало совсем темно. Андрей сидел в тишине, которую он заслужил. Двадцать четыре на семь. Навсегда.
Спустя полгода Елена стояла на балконе своей новой квартиры на седьмом этаже. Из кухни доносился шум кофемашины и аромат корицы. Она больше не ждала звонков с рыбалки и не прислушивалась к звуку мотора во дворе. В её жизни было много тишины, но это была тишина покоя, а не заброшенности.
Иногда она вспоминала Андрея. Без боли, с легким оттенком жалости, как вспоминают о сломанной игрушке из детства. Она слышала от знакомых, что он продал квартиру, переехал в жилье поменьше и почти перестал общаться с прежней компанией. Говорили, он сильно изменился.
Но это больше не имело к ней отношения. Она перевернула страницу, на которой закончились чернила.
А Андрей… он всё еще учился жить в мире, где «друзья» — это просто люди, а «баба» — это женщина, которая была его сердцем, пока он не вырвал его собственными руками, думая, что это просто лишний груз.
На его полке теперь всегда стояла фотография с их десятой годовщины. Единственная вещь, которую он забрал с собой. На ней они оба улыбались. На ней он еще не знал, что фарфор ломается один раз — и навсегда.
