Марина Викторовна вышла из такси, с трудом вытащив из багажника тяжелую сумку с гостинцами. В руках у нее была еще одна сумка — с детскими вещами, которые она месяц назад связала для внука. Своими руками, по вечерам, представляя, как будет надевать крошечные пинетки на маленькие ножки.
— Спасибо, — кивнула она водителю и направилась к подъезду пятиэтажки.
Три месяца. Целых три месяца она не видела Диму и не держала на руках внука Мишеньку. Сын объяснял это занятостью на работе, ремонтом, адаптацией молодой семьи. Но сегодня Марина Викторовна решила — хватит ждать приглашения. Она мать, у нее есть право навестить сына и невестку.
Правда, она не предупредила о визите. Хотела сделать сюрприз.
Поднявшись на третий этаж, Марина Викторовна остановилась перед знакомой дверью и нажала на звонок. Тишина. Она позвонила еще раз. Снова тишина. Затем — совсем тихий, едва слышный детский плач.
— Странно, — пробормотала она и достала телефон, набирая номер сына.
Дима ответил не сразу, голос был сонным:
— Алло, мам… что случилось?
— Димочка, я у вас под дверью стою. Открой, пожалуйста.
— Что?! — голос сына внезапно стал резким. — Ты… ты здесь? Сейчас?
— Да, милый. Соскучилась очень, решила навестить вас. Внука увидеть.
— Мам, я… я на работе. Вообще-то не предупреждать — это…
— А кто дома? Лена же с малышом? Почему не открывает? Я звоню уже третий раз.
Пауза. Долгая, тягучая пауза, от которой у Марины Викторовны неприятно сжалось сердце.
— Она, наверное, спит. Или в душе. Слушай, мам, давай я вечером приеду, мы…
— Дима, у меня два пакета тяжеленных! — перебила она. — Я тебе банки с компотом везла, детские вещи для Мишеньки. Как я поеду обратно? У тебя же запасной ключ под ковриком лежит, ты мне говорил на случай…
— Мама, не надо! — почти закричал Дима. — Я сейчас приеду, подожди!
Но Марина Викторовна уже положила сумки, присела на корточки и нащупала под старым потертым ковриком знакомый ключик.
— Димочка, ну что за глупости, — сказала она уже спокойнее. — Я просто зайду, оставлю продукты, увижу внука и…
— Мама, не входи туда! — в голосе сына прозвучала настоящая паника.
Но Марина Викторовна уже вставила ключ в замок. Что-то было не так. Материнское сердце никогда не обманывало.
Дверь открылась, и первое, что ударило в нос — затхлый воздух, смесь грязных подгузников и чего-то кислого. В маленькой прихожей громоздились пакеты с мусором. На вешалке не было ни одной мужской куртки.
— Лена? — позвала Марина Викторовна, входя внутрь. — Леночка, это я, Марина Викторовна!
Детский плач усилился. Она быстро сбросила туфли и прошла в комнату.
То, что она увидела, заставило ее схватиться за дверной косяк. Сердце бешено заколотилось, перед глазами поплыли темные круги.
На диване, среди грязного белья и использованных пеленок, лежала Лена. Бледная, исхудавшая, с воспаленными глазами и спутанными волосами. В кроватке рядом надрывался красный от крика младенец. А вокруг… вокруг был хаос. Немытая посуда, разбросанная одежда, пустые бутылки от детской смеси.
— Господи… — выдохнула Марина Викторовна, прижимая руку к сердцу. — Господи, что здесь происходит?!
Лена медленно повернула голову. Взгляд был отрешенным, будто она видела свекровь сквозь туман.
— Марина… Викторовна? — прошептала она. — Это вы?
— Леночка, милая! — Марина Викторовна метнулась к кроватке, подхватила орущего внука. — Боже мой, он мокрый насквозь! Когда ты последний раз меняла ему подгузник?!
— Я… не знаю, — невнятно пробормотала Лена, пытаясь приподняться и снова падая на подушку. — Наверное, утром… или ночью… я не помню.
Марина Викторовна прижала внука к груди, и малыш, почувствовав тепло и заботу, начал успокаиваться. Одной рукой она нащупала на журнальном столике градусник и посмотрела на него — тридцать девять и три.
— У тебя температура! — воскликнула она. — Лена, что с тобой? Где Дима?! Почему он не…
И тут она осеклась. Медленно оглядела комнату. Никаких мужских вещей. На столе — одна тарелка с остатками какой-то каши. В кухне — женская чашка, одинокая и немытая. В ванной — только женские принадлежности.
— Где мой сын? — тихо, страшным голосом спросила Марина Викторовна.
Лена закрыла глаза. По щекам покатились слезы.
— Он… он ушел, — прошептала она. — Две недели назад. Сказал, что… что не готов к отцовству. Что это слишком тяжело. Что я сама справлюсь, а он… он подумает.
— Что?! — Марина Викторовна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она опустилась на край дивана, все еще прижимая к себе внука. — Дима бросил тебя? С ребенком? Больную?!
— Я… я заболела три дня назад, — Лена говорила с трудом, задыхаясь. — Мастит. Потом поднялась температура. Я пыталась ему звонить, но он… он сказал, что я преувеличиваю. Что все мамы через это проходят. Что мне надо… надо быть сильнее.
— Господи, — Марина Викторовна положила спящего внука обратно в кроватку и бросилась к невестке. — Ты была у врача?
— Не могла… не с кем оставить Мишу. А с ним на улицу в такую погоду… Боялась, что он простудится.
— Так позвонила бы мне! — воскликнула свекровь. — Я бы сразу приехала!
— Дима сказал, что вы… что вы очень заняты. Что не надо вас беспокоить по пустякам, — Лена снова закашлялась. — И вообще, я думала… я думала, что справлюсь. Должна была справиться. Я же мать…
Марина Викторовна схватила телефон:
— Димитрий! — рявкнула она, когда сын ответил. — Ты где?!
— Мам, я сказал, что приеду…
— Я спрашиваю — ты где живешь?! Где ты был эти две недели, пока твоя жена и сын умирали в этой помойке?!
— Не драматизируй, — голос Димы стал холодным. — Я у Паши остановился. Мне нужно было подумать, понимаешь? Это все произошло так быстро — свадьба, ребенок… я не был готов.
— А она была готова?! — закричала Марина Викторовна. — Она, по-твоему, была готова одна, больная, с температурой под сорок, ухаживать за трехмесячным младенцем?!
— Мам, это ее ребенок тоже. Пусть учится отвественности.
— Отвественности?! — Марина Викторовна почувствовала, как у нее начала кружиться голова. Она опустилась на стул, глубоко дыша. — Ответственности учишь ты ее, бросивший собственного сына?! Ты понимаешь, что они могли умереть?! У Лены мастит, высокая температура! Ребенок голодный, мокрый, один в квартире с больной матерью, которая даже встать не может!
— Ну ты же приехала, вот и помоги, — буркнул Дима. — Я же говорил — мне нужно время.
— Время?! — Марина Викторовна сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Димитрий Сергеевич, ты немедленно возвращаешься домой. Сейчас же!
— Не могу. У меня дела.
— Какие дела?!
— Рабочие! — рявкнул Дима. — Между прочим, я деньги зарабатываю!
— Ты деньги отправлял семье? — язвительно спросила Марина Викторовна.
Пауза.
— Отправлял, — менее уверенно ответил сын. — Неделю назад.
— Неделю назад, — повторила она. — А кто покупал детское питание, подгузники, лекарства? На что она живет, твоя жена?
— У нее же декретные…
— Декретные выплаты приходят через месяц после оформления! Ты сам говорил мне, что у них задержка в бухгалтерии! Димитрий, на что твоя жена кормит твоего ребенка?!
Тишина.
— Я… я думал, у нее есть накопления.
Марина Викторовна посмотрела на невестку. Лена лежала с закрытыми глазами, слезы текли по впалым щекам.
— Леночка, — тихо позвала она, — у тебя есть что-нибудь поесть?
— В холодильнике… детская каша осталась. Пачка. Я вчера ее ел… то есть, себе варила, — Лена всхлипнула. — Больше ничего не было. Я хотела в магазин сходить, но температура поднялась, и я… я не могла оставить Мишу.
— Ты ела детскую кашу, — повторила Марина Викторовна, глядя на телефон. — Димитрий, ты слышал? Твоя жена ест детскую кашу, потому что у нее нет денег на еду!
— Мам, хватит истерики разводить! — взорвался Дима. — Она могла мне позвонить!
— Она тебе звонила! — заорала Марина Викторовна, и сердце кольнуло так, что она схватилась за грудь. — Она тебе говорила, что заболела! А ты сказал, что она преувеличивает!
— Слушай, у меня сейчас правда нет времени на этот разговор…
— Тогда послушай ты меня, — голос Марины Викторовны стал ледяным. — Я сейчас вызову скорую. Лену отвезут в больницу. Мишу я забираю к себе. И пока ты не придешь в себя, пока не поймешь, что значит быть мужчиной, мужем и отцом — можешь вообще не появляться.
— Ты не имеешь права…
— Я имею право заботиться о своем внуке! — перебила она. — О ребенке, которого бросил собственный отец! Я вырастила тебя одна, Димитрий! Одна! Когда твой отец ушел, тебе было четыре года. Я работала на двух работах, недосыпала, недоедала, но ты всегда был сыт, чист и любим! И я думала… — голос ее сорвался, — я думала, что вырастила настоящего мужчину!
— Мам…
— А вырастила труса! — выпалила она. — Эгоиста, который сбегает от ответственности! Который бросает больную женщину с младенцем на руках! Ты знаешь, как это называется? Это называется подлость!
Марина Викторовна бросила телефон на стол и прижала руки к лицу. Слезы душили. Сердце колотилось так, что перед глазами плыли круги.
— Марина Викторовна, — тихо позвала Лена. — Вам плохо?
— Ничего, — смахнула слезы свекровь. — Просто… просто давление скакнуло. Сейчас пройдет.
Она достала из сумочки таблетки, запила водой из-под крана и глубоко вздохнула. Потом посмотрела на невестку и улыбнулась — устало, но тепло:
— Сейчас я вызову врача. Тебя положат в больницу на пару дней, подлечат как следует. А я пока с Мишенькой посижу.
— Но… а как же работа? У вас же…
— Что работа? — отмахнулась Марина Викторовна. — У меня внук родился! Это важнее всего на свете!
Она набрала скорую, четко описала симптомы, затем принялась наводить порядок. Открыла окно — проветрить. Собрала грязные памперсы в пакет. Вымыла пол на кухне. Нашла в сумке чистые пеленки и переодела Мишеньку.
— Вот так, мой хороший, — приговаривала она, меняя подгузник. — Вот так, солнышко мое. Сейчас бабушка тебя покормит, помоет, и будешь ты чистенький, сытенький.
— Марина Викторовна, — снова позвала Лена, — простите меня. Я… я должна была как-то справиться. Я плохая мать.
— Глупости! — резко оборвала ее свекровь. — Ты замечательная мать! Ты больная, одна, без поддержки, но ты держалась! Многие бы на твоем месте сдались! Бросили бы ребенка и ушли!
— Я думала об этом, — прошептала Лена. — Позавчера ночью, когда Миша плакал уже третий час подряд, а у меня болело все тело, я думала… думала просто уйти. Выйти из квартиры и не вернуться.
— Но не ушла, — напомнила Марина Викторовна. — Осталась. Потому что любишь своего сына. Это и есть настоящее материнство — не розовые сопли в соц.сетях, а вот это. Когда тяжело, когда больно, когда хочется все бросить, но ты остаешься.
Лена заплакала — тихо, жалко, как плачут от облегчения.
Скорая приехала через двадцать минут. Молодой врач осмотрел Лену, покачал головой:
— Запущенный мастит. Начинается абсцесс. Надо в больницу, срочно. Вы что, к врачу не обращались?
— Не могла, — тихо ответила Лена. — Не с кем было ребенка оставить.
— А муж где? — нахмурился врач.
— Мужа нет, — отрезала Марина Викторовна. — Я свекровь. Я буду с ребенком.
Когда Лену увозили, она успела прошептать:
— Спасибо вам. За все. Вы… вы как ангел-хранитель.
— Ангел-хранитель, — усмехнулась Марина Викторовна, оставшись одна с внуком. — Вот только у ангелов не случается инфарктов от собственных детей.
Она прижала Мишу к себе, вдыхая этот сладкий, ни с чем не сравнимый запах младенчества. Малыш сопел, уткнувшись носиком в бабушкину шею.
— Не волнуйся, — прошептала она. — Бабушка тебя в обиду не даст. Никому. Даже собственному отцу.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Дима — растрепанный, красный, запыхавшийся.
— Где Лена? — выпалил он. — Что случилось? Почему скорая?!
— А ты откуда узнал про скорую? — холодно поинтересовалась Марина Викторовна.
— Соседка написала. Тетя Зина из восьмой квартиры. Спросила, что случилось, почему жену увозят.
— Вот как, — кивнула она. — Соседка беспокоится, а родной муж — нет.
— Мам, прекрати! — Дима вошел в квартиру, огляделся. — Где Лена?
— В больнице. Абсцесс молочной железы. Если бы еще день протянула — было бы заражение крови. Могла умереть, понимаешь? Умереть! А ты бы узнал об этом от соседки!
Дима побледнел. Опустился на стул.
— Я… я не думал, что все так серьезно.
— Ты вообще не думал! — Марина Викторовна подошла к нему, держа на руках спящего внука. — Смотри! Смотри на своего сына! Ему три месяца! Три месяца, Димитрий! Ему нужны мама и папа! А у него мама в больнице, а папа… папа играет в холостяка у друга!
— Я не играю, — Дима отвел взгляд. — Я действительно подумать хотел. Все произошло так быстро… мы с Леной встречались всего полгода, когда она забеременела. Потом свадьба, роддом, бессонные ночи… я не успел осознать!
— А как ты думаешь, Лена успела? — спросила Марина Викторовна. — Как думаешь, она была готова? Но она не сбежала! Она осталась! Потому что взрослые люди отвечают за свои поступки!
— Взрослые люди, — повторил Дима. — Мам, мне двадцать пять. Двадцать пять! Все мои друзья гуляют, путешествуют, живут для себя, а я… я привязан к дивану с орущим ребенком!
Марина Викторовна медленно опустила Мишу в кроватку. Выпрямилась. Посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом.
— Тебе двадцать пять, — тихо сказала она. — Мне было двадцать три, когда твой отец ушел. Двадцать три, Дима. Ты помнишь, как мы жили? В однокомнатной хрущевке, которую я выбила еле-еле? Помнишь, как я по ночам подрабатывала, переводя документы, пока ты спал?
— Помню, — буркнул Дима.
— Я никогда не жаловалась, — продолжала Марина Викторовна. — Никогда не говорила тебе, что ты мне мешаешь жить. Что из-за тебя я не могу путешествовать или встречаться с мужчинами. Потому что ты был не обузой — ты был моей радостью!
— Мам, ну при чем тут…
— При том! — перебила она. — При том, что я показала тебе пример! Пример ответственности, жертвенности, любви! А ты… ты усвоил совсем другой урок. Ты решил, что если мама может одна, значит и жена сможет!
Дима вскочил:
— Это несправедливо!
— Несправедливо?! — Марина Викторовна схватилась за край стола. Сердце снова забилось учащенно, в висках застучало. — Ты говоришь о справедливости?! Давай тогда по справедливости! Твоя жена девять месяцев носила ребенка! Она рожала двенадцать часов! У нее были разрывы, кровотечение! А потом она кормила грудью, недосыпала, меняла подгузники! А ты что делал? А?
— Я работал! — огрызнулся Дима. — Между прочим, деньги в дом приносил!
— Приносил, — кивнула Марина Викторовна. — Сколько ты в последний раз давал Лене денег?
— Месяц назад. Двадцать тысяч.
— На что она жила последние две недели?
Дима молчал.
— На детскую кашу, — ответила за него Марина Викторовна. — На детскую кашу, Димитрий. Пока ты у друга пиво пил и в приставку играл, твоя жена ела детскую кашу, потому что не на что было купить нормальной еды!
— Я не знал…
— Не хотел знать! — отрезала она. — Не хотел, потому что тогда пришлось бы вернуться! Пришлось бы взять на себя ответственность!
Марина Викторовна схватила стакан с водой дрожащими руками. Села. Глубоко дышала, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
— Мам, тебе плохо? — испуганно спросил Дима.
— Нормально, — отмахнулась она. — Просто давление. Проходит уже.
— Может, тебе тоже врача?
— Мне не надо врача. Мне надо, чтобы ты перестал быть ребенком и стал мужчиной!
Дима сжал кулаки:
— Я и так мужчина!
— Нет, — покачала головой Марина Викторовна. — Мужчина не бросает семью. Мужчина не прячется от проблем. Мужчина берет на себя ответственность, даже когда страшно, даже когда тяжело.
— А если я не могу? — вдруг срывающимся голосом спросил Дима. — Если я просто… не могу? Я просыпаюсь от этого крика, и меня накрывает паника! Я не могу дышать! Я чувствую себя в ловушке!
— А Лена не чувствует? — мягче спросила Марина Викторовна. — Думаешь, ей легко? Думаешь, у нее не бывает паники?
— Но она же мать! Ей должно быть проще!
— Глупости, — устало сказала свекровь. — Материнский инстинкт — это миф. Да, есть гормоны, есть привязанность, но материнство — это ежедневный выбор. Каждое утро ты выбираешь — остаться или уйти, накормить или пропустить кормление, поменять памперс или отложить на потом. И Лена каждый день выбирала остаться. Даже когда ей было плохо. Даже когда ты ушел.
Дима опустился на диван, уткнулся лицом в ладони.
— Что мне делать, мам? — глухо спросил он. — Я правда не знаю, что делать.
Марина Викторовна подошла, села рядом. Положила руку ему на плечо.
— Для начала — извинись перед женой. Настоящими извинениями, не этими «прости, я не хотел». А потом — возвращайся домой. И оставайся. Каждый день, каждую ночь, даже когда невыносимо. Если тяжело — иди к психологу. Если паника — к психотерапевту. Но не беги. Потому что сейчас ты на развилке. Один путь — стать отцом, которого сын будет уважать. Другой — стать тем, кого будут презирать.
— Как отца, который бросил нас, — тихо сказал Дима.
— Да, — кивнула Марина Викторовна. — Как твоего отца. Я всю жизнь боялась, что ты станешь таким же. Но я верила, что воспитала тебя лучше.
Дима поднял голову. Глаза были красные.
— А если я не справлюсь?
— Справишься, — уверенно сказала она. — Потому что ты не один. Есть я. Есть Лена. Мы вместе справимся. Но только если ты будешь с нами, а не прятаться у друзей.
Миша закряхтел в кроватке, начиная просыпаться. Марина Викторовна поднялась, взяла внука на руки.
— Смотри, — сказала она, поворачиваясь к сыну. — Это твой сын. Он ни в чем не виноват. Он не просил появляться на свет. Но он появился. И теперь ты несешь за него ответственность. Хочешь ты этого или нет.
Дима встал, неуверенно протянул руки:
— Дай я возьму.
Марина Викторовна передала ему Мишу. Малыш захныкал, но Дима прижал его к себе, и крошечное личико успокоилось.
— Привет, сынок, — хрипло сказал Дима. — Прости меня. Прости, что я был таким… таким идиотом.
Марина Викторовна отвернулась, вытирая слезы.
— Когда Лену выпишут? — спросил Дима.
— Через три-четыре дня.
— Можно я буду приходить к ней? В больницу?
— Нужно, — поправила Марина Викторовна. — Не можно, а нужно.
Дима кивнул. Потом вдруг спросил:
— А почему ты приехала? Сегодня?
Марина Викторовна усмехнулась:
— Материнское сердце. Почувствовала, что что-то не так. Три месяца ждала, пока ты пригласишь, а потом решила — хватит. Надо самой проверить, как там мои дети.
— Твои дети, — повторил Дима. — Но Лена…
— Лена теперь моя дочь, — твердо сказала свекровь. — Она родила моего внука, она часть этой семьи. И в отличие от тебя, она не сбежала при первых трудностях.
Дима сжал зубы, но кивнул:
— Ты права. Она сильнее меня.
— Не сильнее, — возразила Марина Викторовна. — Просто ответственнее. Но ты можешь измениться. Если захочешь.
Они помолчали. Потом Дима сказал:
— Мам, а ты можешь… можешь остаться? На несколько дней? Пока я разберусь с работой, поговорю с Леной…
— Останусь, — кивнула она. — На сколько надо. Только имей в виду — я не буду делать все за тебя. Миша — твоя ответственность. Я просто помогу. Подскажу, поддержу. Но растить его будешь ты сам.
— Хорошо, — выдохнул Дима. Посмотрел на сына, спящего у него на руках. — Знаешь, он… он похож на меня. В младенчестве. Ты мне фотки показывала.
— Очень похож, — улыбнулась Марина Викторовна. — Такой же носатый.
Дима неожиданно усмехнулся:
— Это у тебя нос большой, мам.
— У меня — аристократический, — фыркнула она. — А у тебя и Миши — просто большой.
Они рассмеялись. Тихо, устало, но впервые за этот день — искренне.
Вечером Марина Викторовна стояла на крохотной кухне, готовя суп. Дима купал Мишу в ванной, и оттуда доносились плески воды и нежное:
— Кто у нас чистенький? Кто у нас хороший?
Марина Викторовна улыбнулась, помешивая бульон. Сердце больше не колотилось. Дышать стало легче.
Телефон завибрировал. СМС от Лены: «Спасибо вам за все. За то, что приехали. За то, что рядом. Вы спасли нас».
«Глупости, — набрала в ответ Марина Викторовна. — Это вы меня спасли. Я забыла, как это — быть нужной. Спасибо вам за внука. И за то, что не сдались».
Она отправила сообщение и вернулась к плите. На сердце было тепло. Да, Дима облажался. Да, он испугался, сбежал, повел себя как последний трус. Но он вернулся. Не сразу, не сам, но вернулся.
И это было главное. Потому что материнская любовь — это не только бесконечное прощение, но и умение поставить на место, встряхнуть, показать правильный путь. Даже если при этом у тебя схватывается сердце.
— Мам, — позвал Дима из ванной, — а как памперс надевать? Он как-то странно застегивается!
— Сейчас покажу, — отозвалась Марина Викторовна.
И подумала, усмехнувшись: «Вот оно, материнство. Никогда не заканчивается. Даже когда дети вырастают, рожают своих детей — все равно приходится учить их, как застегивать подгузники».
Но она не жаловалась. Потому что именно в этом и был смысл — передавать любовь дальше. От матери к сыну. От сына к внуку. Несмотря на ошибки, срывы и сердечные приступы.
Семья — это не всегда просто. Но всегда стоит того, чтобы бороться.
