— Верка, ты много-то на себя не бери! Если тебе сказано сделать ремонт в комнате — молча возьми и сделай! Я должен по стремянкам скакать? И без стиральной машинки обойдешься. У меня денег на подобную роскошь нет. Вот мама моя всю жизнь руками стирала и ничего, не померла. Давай, Верка, шевелись! И детей угомони — чего они все время орут? Особенно младший…
***
Детства у Веры не было — с ранних лет она работала, помогая матери и отцу. Родилась она в многодетной семье, и к труду ее приучили в буквальном смысле с пеленок.
— Вера, шевелись! — гаркнул отец, не отрываясь от накладных. — К восьми утра товар должен быть разобран. Костя уже две машины разгрузил, а ты всё над одной коробкой телишься.
Вере тогда было семь лет. Она тащила тяжёлый ящик с консервами, то и дело останавливаясь.
— Пап, он тяжёлый, — тихо пискнула она.
Пётр Степанович медленно поднял голову. Его глаза, вечно красные от недосыпа, сузились. Он не любил жалоб.
— Тяжёлый? — переспросил он обманчиво спокойным тоном. — А жрать тебе не тяжело? А одеваться не тяжело? Мы с матерью жилы рвём, чтобы вы, дармоеды, не подохли, а тебе коробка тяжёлая?
Мать, Лидия, даже не взглянула в их сторону. Она методично пересчитывала выручку, облизывая палец перед каждой новой купюрой.
— Петя, не ори, — бросила она, не оборачиваясь. — Просто вычти у неё из ужина. Раз не работает, значит, не голодная.
— И то верно, — хмыкнул отец. — И вообще, глядя на вас, я думаю: на черта мы вас столько нарожали? Одни убытки. За что вас любить-то? Только рот открываете, чтобы кусок побольше заглотить.
Вера прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус ржавчины. Она знала: если заплачет, будет хуже. Отец не выносил слёз.
— Сырость разводишь? — кричал он. — Сейчас я тебе дам повод пореветь по-настоящему!
И давал. Ремень свистел в воздухе, оставляя на худых ногах багровые полосы, которые приходилось прятать под длинными юбками даже в жару. Папаша всех детей воспитывал одинаково строго.
В школу Вера пошла в пять лет. Родители решили, что так она быстрее «станет полезной». В классе она была самой маленькой, вечно тихой, с затравленным взглядом. Пока сверстники играли в казаков-разбойников, Вера после уроков бежала на склад.
— Верочка, ты сегодня рано, — часто встречала её хозяйка соседнего склада, тётя Люба. — Иди хоть яблоко съешь, бледная вся.
— Мне нельзя, тёть Люб, — Вера оглядывалась на дверь. — Папа сказал, пока три поддона не приму, к еде не притрагиваться.
— Да что ж они за звери такие… — вздыхала женщина, но вступаться не рисковала. С Петром Степановичем никто не хотел связываться.
К пятнадцати годам Вера закончила школу. Пока её одноклассники выбирали платья для выпускного и мечтали о столичном университете, отец вручил ей стопку накладных.
— Поздравляю, — коротко бросил он. — Теперь ты официально в штате. Денег не жди, мы на тебя и так пятнадцать лет тратились. Считай, отрабатываешь долги.
— Но я хотела на курсы дизайна… — начала была Вера.
Отец медленно встал из-за стола. Вера инстинктивно сжалась, закрыв лицо руками.
— Дизайна? — он подошёл вплотную. — А по роже не хочешь? Ты дома-то когда последний раз полы мыла? Мать зашивается, Дима с Катей на тебе должны быть, а ты — дизайн? Т..ь неблагодарная. Иди работай, пока я добрый.
Три года она жила в аду. Работа на складе с шести утра, потом — домашние дела, стирка на шестерых, готовка и бесконечные упрёки. Родители жили своей жизнью: то ругались до битой посуды, то запирались в спальне, игнорируя детей. Вера мечтала только об одном — тишине.
В день своего восемнадцатилетия она не ждала подарков. На кой черт они ей сдались? Удрать бы побыстрее… Она собрала старую сумку, куда влезли две смены белья, пара свитеров и затрепанный учебник по экономике.
— Ты куда это намылилась? — мать преградила ей путь в прихожей.
— Я ухожу, мам.
— Куда? На панель? — Лидия скрестила руки на груди. — Ты ж ничего не умеешь. Пропадёшь через неделю, приползёшь обратно в ноги кланяться.
— Пусть ползёт, — отец вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. — Двери заперты не будут. Но если выйдешь сейчас — забудь, что у тебя есть семья. Ни копейки не получишь.
— Я и так ничего не получала, — тихо сказала Вера и шагнула за порог.
Первую ночь она провела на вокзале. Со страху сердце колотилось так, что казалось, его слышат все прохожие. Родители позвонили один раз — отец орал в трубку, что она дрянь и предательница. Больше звонков не было. Ни на второй день, ни через месяц.
***
Вера поступила в институт на платное отделение — на вечерний, чтобы можно было работать. Устроилась в клининговую компанию. Днём мыла офисы, вечером сидела на лекциях, засыпая над тетрадями, а ночью ела пустую лапшу в крохотной комнате в коммуналке, где отвратительно воняло плесенью и старым деревом. Денег катастрофически не хватало. Иногда она выбирала: купить проездной или два батона хлеба на неделю.
— Девушка, вы живая? — спросил её как-то охранник в бизнес-центре, когда она в три часа ночи домывала лестничный пролёт.
Вера как раз сидела с закрытыми глазами на ступеньке — отдыхала.
— Да, — Вера выпрямила спину, чувствуя, как позвоночник отзывается резкой болью. — Просто устала.
— Вы бы поспали… Красивая же, а круги под глазами как у панды.
Вера только горько усмехнулась. Красота была для неё чем-то бесполезным, обузой, на которую нет времени.
А в девятнадцать она встретила Артёма. Он работал менеджером в одной из фирм, которую она убирала. Симпатичный, с мягким голосом, он приносил ей кофе в бумажном стаканчике и заводил недолгие разговоры.
— Верунчик, ну зачем тебе эта тряпка? — говорил он, облокачиваясь на косяк двери. — Пойдём в кино в субботу?
— У меня смена, Артём.
— Да брось ты. Один раз живем.
Ей так хотелось, чтобы кто-то её просто пожалел, просто обнял, успокоил… Только она никому не была нужна. Артема к себе она подпустила скорее от безысходности и одиночества. Через три месяца они поженились. Артём жил с родителями в просторной, но безнадёжно запущенной трёхкомнатной квартире.
— Будешь жить у нас, — по-хозяйски распорядился он. — Зачем тебе эта конура? Мама будет рада, она у меня мировая.
«Мировая» мама, Зоя Павловна, встретила Веру оценивающим взглядом.
— Ну, проходи, невестка. Руки, вижу, к труду привычные. Это хорошо. А то Артёмка у меня белоручка, весь в отца.
Вера быстро поняла, что сменила одно рабство на другое. Только теперь вместо склада была бесконечная готовка на всю ораву и ремонт. Артём любил «красиво жить», но делать ничего не хотел. Работала Вера как вол — для нее ни выходных, ни праздников не существовало. Даже беременность ее не спасла.
— Зай, ну ты же умеешь обои клеить? — мурлыкал он, лежа на диване. — Давай в большой комнате обновим? И в прихожей плитка отваливается. Ты же у меня молодец, всё можешь.
— Артём, я на восьмом месяце, — Вера вытерла пот со лба. — Мне тяжело стремянку таскать.
— Ну, я помогу… потом. Сейчас матч досмотрю.
Она клеила обои, красила потолки, отмывала вековую грязь за свекровью, которая только давала ценные указания. Родилась дочка, Лиза. Через год — сын, Максим. Вера превратилась в тень. Постоянный недосып, стирка пелёнок вручную, потому что машинка сломалась, а Артём сказал, что денег на ерунду нет, и полное отсутствие поддержки.
***
Скандалы гремели ежедневно:
— Вера, ты почему суп не посолила? — Артём швырнул ложку на стол.
— Забыла, наверное… Макс плакал всю ночь, зубки режутся.
— Вечно у тебя отговорки. Ты вообще чем целый день занимаешься? Дома сидишь, на всём готовом!
— На всём готовом? — Вера медленно повернулась к нему. — Я в этой квартире каждый сантиметр своими руками вылизала. Я детей таскаю, пока ты с друзьями гадость всякую пьешь. Ты мне за два года хоть раз цветы купил? Просто спросил, как я себя чувствую?
— Ой, началось, — он закатил глаза. — Истеричка. Вся в своих родителей, те тоже, небось, на тебя орали не просто так.
Слова Артёма ударили больнее, чем когда-то отцовский ремень. Она поняла: он её не любит. Она для него — удобный бытовой прибор. Бесплатная домработница с функцией воспроизводства детей.
Когда Максиму исполнилось два месяца, Вера чувствовала себя окончательно выгоревшей. Она вышла в парк с коляской — просто чтобы не слышать ворчания свекрови. Присела на скамейку, прикрыла глаза.
— Девушка, у вас ребёнок шапочку сбросил, — раздался рядом мужской голос.
Вера вздрогнула и открыла глаза. Рядом стоял мужчина — лет тридцати пяти, в хорошо сидящем пальто, с добрыми морщинками у глаз.
— Ой, спасибо… — она суетливо поправила чепчик сыну.
— Вы выглядите очень уставшей, — он присел на край скамейки. — Я Руслан.
— Вера.
Они разговорились. Оказалось, он часто гуляет здесь в обеденный перерыв. Руслан был другим. Он слушал. По-настоящему слушал. Не перебивал, не давал советов, просто сопереживал. Через неделю они встретились снова. Потом ещё.
Вера влюбилась. Это было как лихорадка, как глоток кислорода в задымлённой комнате. Она летела в парк, забыв про усталость, мужа и детей.
— Ты такая необычная, Вера, — говорил Руслан, осторожно касаясь её руки. — В тебе столько силы и какой-то тихой грусти. Хочется тебя защитить.
У Веры кружилась голова. Она знала, что у него есть жена — он не скрывал. Знала, что это путь в никуда. Но впервые в жизни кто-то смотрел на неё не как на рабочую силу, а как на женщину.
— Я не могу без тебя, — шептала она ему в трубку, прячась в ванной, пока Артём храпел в спальне.
— Я тоже, маленькая моя. Мы что-нибудь придумаем.
Общение длилось месяц. Месяц писем в мессенджерах, коротких встреч, наполненных неловкими объятиями и обещаниями. Вера уже начала строить планы: как она заберёт детей, снимет квартиру, как они с Русланом…
А потом он пропал…
В понедельник он не пришёл в парк. Во вторник не ответил на сообщение. В среду телефон был вне зоны доступа. Вера писала ему каждый день. Сначала — с тревогой, потом — с мольбой, в конце — с тихим отчаянием.
«Руслан, пожалуйста, скажи хотя бы слово. Что случилось? Я что-то сделала не так?»
«Ответь, прошу тебя. Мне очень плохо».
Через две недели она увидела его в торговом центре. Он шел под руку с красивой женщиной, они смеялись, выбирая кухонный комбайн. Руслан скользнул взглядом по Вере — равнодушно, холодно, как по пустому месту. И пошёл дальше. Вера стояла посреди сияющего холла, прижимая к себе пакет с подгузниками. Вокруг суетились люди, играла весёлая музыка, а внутри неё что-то окончательно обвалилось. Она вдруг поняла: она всю жизнь искала любви там, где её не могло быть. Сначала у родителей, которые видели в ней лишь инструмент. Потом у Артёма, которому нужен был комфорт. Теперь у Руслана, которому нужна была легкая интрижка, чтобы раскрасить серые будни.
Она вышла на улицу. Дул холодный осенний ветер. Вера вдохнула полной грудью, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Дома её ждал Артём, который наверняка опять будет недоволен ужином. Ждала свекровь со своими бесконечными поучениями. Ждали дети, которые были единственным реальным смыслом во всей этой чехарде боли.
Вера достала телефон, открыла переписку с Русланом и нажала «Удалить». Палец на секунду завис над экраном, а потом решительно опустился.
— Больше никаких страданий, — прошептала она, повторяя слова отца, но теперь вкладывая в них совсем другой смысл.
Она поправила сумку на плече и пошла к остановке. Ей нужно было купить продукты, забрать Лизу из садика и решить, как жить дальше. Впервые в жизни она не боялась тишины в трубке. Она боялась только одного — прожить остаток жизни, ожидая, что её кто-то полюбит просто так, ничего не требуя взамен.
***
Вера зашла в квартиру. Артём сидел в коридоре, пытаясь завязать шнурки на кроссовках.
— О, явилась! Где тебя носило? — буркнул он. — Там Макс орет, мать не может его успокоить. И пожрать чего-нибудь сообрази быстро.
Вера посмотрела на него. На его помятое лицо, на грязный пол, который она мыла сегодня утром, на обои, которые она клеила с таким усердием…
— Сделай себе бутерброд, Артём, — спокойно сказала она, проходя мимо него в детскую.
— Чего? Ты чего, ошалела?!
— Я устала, — она обернулась в дверях. — И больше я за тебя ничего делать не буду. С завтрашнего дня ищи работу с нормальной зарплатой. Нам нужно чинить машину и покупать новую стиралку. И да, ремонт в твоей комнате делай сам.
Артём открыл рот, но так ничего и не сказал. Вера зашла в комнату к сыну, взяла его на руки. Малыш тут же успокоился. Больше на не позволит никому собой помыкать. В этой квартире прописана она и ее дети, значит, не выгонят. А если выгонят, то только через суд. И муж, и родители его — лентяи, они даже иск не сподобятся составить… Силой выставят — то так тому и быть. Она найдет работу в ночную смену, будет брать с собой сына, соберет деньги и уйдет. Больше никому собой она помыкать не позволит!
