Ирина Сергеевна стояла в коридоре и с тоской смотрела на резиновые сапоги. Сапоги были фиолетовые, в жизнерадостный белый горошек, но радости они вызывали примерно столько же, сколько повестка в суд или звонок из банка в восемь утра воскресенья. Рядом, пыхтя, как старый паровоз на подъеме, упаковывал рюкзак ее муж Константин.
— Ир, ну ты соль взяла? Мама звонила, сказала, у неё соль заканчивается. И спички. И хлеба черного, только «Бородинского», тот, который кирпичиком, она другой не признает, говорит, в нем души нет.
Ира молча закатила глаза. В их семье «душа» вообще была валютой конвертируемой. Она требовалась хлебу, супу, отношениям и даже грядкам с морковью. Особенно грядкам.
— Кость, — тихо, но с металлической ноткой в голосе произнесла Ира. — Мы едем на два дня. Не в экспедицию на Северный полюс, не на выживание в тайгу. Мы едем за сто километров от города, где в каждом поселке есть магазин. Зачем мы тащим с собой три батона колбасы, блок спичек и пятикилограммовый мешок сахара?
Костя выпрямился, вытирая пот со лба. Ему было пятьдесят два, и он все еще боялся расстроить маму. Валентина Петровна, женщина-кремень, женщина-монумент советской закалки, обладала уникальной способностью внушать чувство вины даже по телефону, просто выразительно помолчав в трубку.
— Ну ты же знаешь, — виновато развел руками муж. — Она экономит. У неё пенсия…
— У неё пенсия, Костя, копится на книжке, потому что мы оплачиваем коммуналку, лекарства и возим продукты каждую неделю, — парировала Ира, застегивая плащ. — Ладно, поехали. Чем быстрее начнем, тем быстрее это закончится. Как у стоматолога.
Она лукавила. У стоматолога давали анестезию. На даче у Валентины Петровны анестезией служила только работа до седьмого пота и чай с листом смородины, который должен был символизировать единение с природой.
Дорога заняла три часа. Пробки на выезде из города напоминали очередь за дефицитом в перестроечные времена: все стояли, все нервничали, и у всех в багажниках гремела рассада или лопаты. Костя включил радио, где кто-то бодрым голосом рассказывал о пользе лунных календарей. Ира смотрела в окно на проплывающие мимо коттеджи и думала о том, что в свои сорок восемь лет она, наверное, заслужила право проводить выходные в горизонтальном положении с книжкой, а не в позе страуса над кустами картошки.
Валентина Петровна встретила их у калитки. Калитка, надо сказать, держалась на честном слове и куске проволоки, но чинить её запрещалось. «Это память о деде», — говорила свекровь, хотя дед, будь он жив, первым делом снес бы эту рухлядь и поставил нормальный забор.
— Приехали, — констатировала Валентина Петровна вместо приветствия. Она была маленькая, сухая и жилистая, как корень женьшеня. На голове — неизменная косынка, на ногах — галоши, помнившие, кажется, еще запуск Гагарина. — А я уж думала, не дождусь. Помидоры горят, огурцы переросли, жук на картошку пошел стеной.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — Ира чмокнула свекровь в пергаментную щеку. — Пробки.
— Пробки, пробки… Раньше вставать надо. Кто рано встает, тому и Бог подает. А вы всё спите. Костик, ты похудел что ли? Ой, осунулся совсем. Ира, ты его вообще кормишь?
Это был ритуальный танец. Начало обязательной программы. Ира знала: спорить бесполезно, оправдываться — себе дороже.
— Кормлю, мама, кормлю, — буркнул Костя, таща сумки в дом. — Вон, колбасы тебе привезли, сыра, конфет твоих любимых, «Коровку».
— Ой, транжиры, — всплеснула руками свекровь, заглядывая в пакеты с таким видом, будто там лежала контрабанда. — Куда столько? Денег-то поди тьму ухлопали. Лучше бы на эти деньги навоз заказали, земля пустая совсем. Ладно, несите в погреб, там прохладно. А то в доме жарко, испортится всё.
Ира вздохнула. Она знала судьбу этой колбасы. Она пролежит в погребе до состояния окаменелости, потому что «на черный день» или «вдруг гости», а потом будет торжественно скормлена соседской собаке, потому что «заветрилась». Самим же им сейчас предложат суп.
Суп у Валентины Петровны был отдельным видом кулинарного искусства. Он варился на куриной косточке, которую, казалось, использовали уже в третий раз, и состоял в основном из воды, трех картофелин и огромного количества лаврового листа.
— Давайте, переодевайтесь и за стол, — скомандовала свекровь. — А потом в огород. День год кормит.
За столом царила атмосфера легкого напряжения. Ира жевала кусок серого хлеба (свежий «Бородинский» был убран в хлебницу «на завтра»), и слушала монолог о том, как подорожал свет, какая наглая нынче молодежь и что у соседки Гали зять сам построил баню, а не то что некоторые. «Некоторые» в это время уныло хлебал бульон и кивал.
— Костя, — сказала Валентина Петровна, строго глядя на сына поверх очков. — Крыша на сарае течет. Надо рубероид перестелить. Я там на чердаке нашла старые куски, еще отец покупал, хорошие.
— Мам, ну какой старый рубероид? Ему лет тридцать, он в руках рассыплется, — попытался возразить Костя. — Давай я в стройматериалы сгоняю, куплю новый, он копейки стоит. И гвозди нормальные возьму.
— Опять тратить! — взвилась свекровь. — У вас что, деньги карман жмут? Нормальный рубероид! Ты сначала посмотри, а потом нос вороти. Лишь бы купить. Руки-то приложить надо, голову включить, а не кошелек открывать.
Костя покосился на Иру. Ира демонстративно изучала узор на клеенке. Это была их вечная битва: битва здравого смысла с тотальной, всепоглощающей экономией, которая на деле выходила боком.
После обеда началась «трудотерапия». Ире досталась морковь. Грядка уходила в горизонт, как Великая Китайская стена. Морковь нужно было проредить.
— Ты, Ирочка, аккуратно дергай, — наставляла свекровь, нависая над ней, как коршун. — Мелочь не выбрасывай, мы её помоем и в заморозку. На суп пойдет.
— Валентина Петровна, эта «мелочь» — тоньше нитки, — попыталась воззвать к разуму Ира. — Там мыть нечего, одна грязь.
— Не барыня, помоешь. Копейка рубль бережет.
Ира встала на колени на старый, протертый коврик и принялась за работу. Солнце пекло немилосердно. Спина начала ныть уже через двадцать минут. Она думала о том, что килограмм отборной, мытой моркови в супермаркете у дома стоит сорок рублей. Сорок. Рублей. Бензин, чтобы доехать сюда, стоил две тысячи. Плюс еда. Плюс нервы. Плюс мази для спины, которые понадобятся завтра. Где здесь экономика? Где здесь логика?
С крыши сарая доносился мат. Тихий, интеллигентный, но очень прочувствованный. Это Костя пытался прибить рассыпающийся в труху рубероид кривыми гвоздями, которые мать выпрямляла молотком долгими зимними вечерами.
К вечеру Ира не чувствовала ног. Руки были черными от земли, несмотря на перчатки (которые порвались на втором метре грядки). Она мечтала о душе. Душ на даче был летний. Это означало бочку на крыше шаткой кабинки, обшитой все тем же рубероидом. Вода там нагревалась от солнца. Если солнца было мало, вода бодрила так, что зубы стучали чечетку. Сегодня солнце было, но Валентина Петровна сказала:
— Вы воду-то зря не лейте. Я бочку только вчера наполнила, насос электричество жрет. Ополоснулись быстренько и всё.
«Ополоснулись». Смыть с себя слой чернозема кружкой воды — это был квест для опытных.
Ужин прошел в тишине. Костя, с ободранными руками и пятном гудрона на лбу, выглядел как шахтер после смены. На столе стояла картошка в мундире (прошлогодняя, сладковатая) и миска с салатом из огурцов. Колбасу так и не достали.
— Ну, хорошо поработали, — довольно сказала Валентина Петровна, наливая себе чай. — Завтра надо бы колорадского жука собрать. Химией травить не хочу, это все вредно. Ручками, ручками соберем. И малину подвязать надо. И компостную яму перекидать.
Ира почувствовала, как внутри у неё что-то щелкнуло. Тихо так, но отчетливо. Как предохранитель, который перегорел.
Утро воскресенья началось не с кофе, а с крика Валентины Петровны:
— Костя! Ира! Вставайте! Солнце уже высоко, а вы дрыхнете! Жук сам себя не соберет!
Ира открыла глаза. Все тело болело так, будто по ней проехал каток. Она посмотрела на мужа. Костя спал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо посапывал. Ему явно снилось что-то хорошее, где не было гвоздей, рубероида и мамы.
— Вставай, герой труда, — Ира толкнула мужа в бок. — Труба зовет.
Весь день они ползали по картофельному полю. Жара стояла невыносимая. Жуки, полосатые и наглые, сидели на листьях с видом хозяев жизни. Их надо было стряхивать в банку с керосином. Запах керосина смешивался с запахом пота и пыли.
В какой-то момент Ира выпрямилась, чтобы размять затекшую поясницу, и увидела, как к забору подъезжает машина. Новенькая, блестящая иномарка. Из нее вышел младший брат Кости, Виталик, со своей женой Леночкой и двумя детьми.
Виталик был любимчиком. Младшенький. Ему было сорок, он работал где-то в офисе «важным начальником» (по версии мамы) и на даче появлялся исключительно в качестве почетного гостя.
— Ой, Виталик приехал! — Валентина Петровна бросила тяпку и побежала к калитке с такой скоростью, на которую не каждый спринтер способен. — Внучки мои золотые! Леночка, красавица!
Ира и Костя переглянулись.
— Привет, колхозники! — весело крикнул Виталик, заходя на участок в белоснежных кроссовках. — Как урожай? Битва за урожай идет полным ходом?
— Идет, — хмуро ответил Костя, вытирая руки о штаны.
— Мам, мы ненадолго, проездом были, решили заскочить, — щебетала Леночка, поправляя солнечные очки. — Детям свежего воздуха глотнуть.
— Конечно, конечно! Проходите! Я сейчас чайник поставлю, — суетилась Валентина Петровна. — Костя, принеси стулья из дома! Ира, ну что ты стоишь, как неродная, помоги на стол накрыть! Там колбаска в холодильнике, сыр, конфеты достань!
Ира замерла. Колбаска. Та самая, которую вчера «нельзя, на праздник». Сыр. Конфеты. Для Виталика и Леночки, которые приехали на полчаса подышать воздухом, пока Ира и Костя два дня гнули спины, питаясь прошлогодней картошкой.
Она молча пошла в дом. Достала колбасу, нарезала. Достала сыр. Выложила конфеты в вазочку. Вынесла все это на веранду, где уже сидело «королевское семейство».
— Угощайтесь, — сказала она с ледяной улыбкой.
— О, вкусная колбаска, — заметил Виталик, закидывая кружок в рот. — Мы такую тоже берем. Мам, у тебя огурчики есть свежие? С собой нам дашь? А то в магазине пластмассовые какие-то.
— Конечно, сынок! — просияла Валентина Петровна. — Костя, иди собери брату огурцов, выбери получше, молоденьких! И помидорчиков! И зелени нарви!
Костя, тяжело вздохнув, поплелся в теплицу. Ира села на краешек стула.
— А вы картошку уже копали? — спросила Леночка, брезгливо отмахиваясь от мухи.
— Нет еще, рано, — ответила Валентина Петровна. — Но кусты хорошие стоят. В этом году много будет. Вам с Виталиком мешка три-четыре отложим, на зиму хватит.
Ира почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Валентина Петровна, — очень тихо спросила она. — А нам?
— А вам зачем много? — удивилась свекровь. — Вы вдвоем живете, вам мешка за глаза. А у Виталика детки, им расти надо, витамины нужны. Да и Костя у тебя на работе устает, ему еще тяжести таскать? А Виталик на машине заберет.
Логика была железной. Непробиваемой. Костя, который два дня ползал по грядкам и чинил крышу, «устает», поэтому картошку (которую он же и будет копать) отдадут Виталику, который приехал в белых кроссовках поесть колбасы, купленной Костей.
Виталик и Леночка уехали через час, загрузив полный багажник: пакет с лучшими огурцами, ведро помидоров, пучки зелени и даже банку варенья, которую Ира варила в прошлом году (и которую свекровь забрала «на хранение», потому что у них в квартире места мало).
— Ну вот, повидались, — умиленно вздохнула Валентина Петровна, глядя вслед пылящей машине. — Хороший парень Виталик, заботливый. Не забывает мать.
Костя стоял рядом, ссутулившись.
— Мам, нам тоже пора, — сказал он глухо. — Завтра на работу.
— Как пора? А полить? Вечерний полив кто делать будет? Я одна не натаскаюсь!
— Мы польем, — сказала Ира. Голос ее был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Мы всё польем, Валентина Петровна.
Они поливали еще два часа. Таскали ведра. Комары жрали их заживо. Когда все было закончено, Ира пошла мыть руки. Она тщательно отмывала грязь под ногтями, смотрела на свое отражение в мутном зеркале умывальника и принимала решение.
В машине они ехали молча. Костя чувствовал, что происходит что-то неладное, но боялся спросить. Он включил радио, но Ира выключила его резким движением.
— Костя, — сказала она, глядя прямо перед собой на серую ленту асфальта.
— Что, Ириш?
— Посчитай, сколько мы потратили денег на эти выходные. Бензин — две тысячи. Продукты — три с половиной. Лекарства мне от спины и тебе от давления, которые мы сейчас купим — еще полторы. Итого семь тысяч.
— Ну… да, наверное, — неуверенно протянул муж. — Но это же маме помощь. Продукты она сама не дотащит.
— Семь тысяч рублей, Костя. За эти деньги нам дали тарелку пустого супа, миску старой картошки и возможность бесплатно поработать рабами на плантации. А весь урожай, который мы выращиваем, уедет к Виталику. Вместе с нашей колбасой.
— Ир, ну не начинай. Виталик же брат… У него дети…
— У него зарплата в два раза больше твоей! — Ира не кричала, но в салоне машины стало тесно от её слов. — И машина у него новая, и квартира в ипотеку не взята, потому что ему родители помогли с первым взносом. А мы с тобой десять лет платили!
Костя молчал. Крыть было нечем.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжила Ира, поворачиваясь к нему. — Не деньги. И даже не спина, которая отваливается. А то, что нас там держат за идиотов. Полезных, безотказных, тягловых идиотов. «Костя починит», «Ира прополет», «Костя купит», «Ира привезет». А как «Коровку» к чаю — так это Виталику.
— Мама старый человек, у нее свои причуды…
— Это не причуды, Костя. Это паразитизм, прикрытый родственными связями. Я устала. Я хочу в выходные отдыхать. Я хочу ходить в парк, в кино, или просто лежать на диване. Я не хочу ненавидеть морковь!
Она набрала воздуха в грудь и выдала то, что зрело в ней последние пять лет:
— Значит так. Больше я к твоей маме на дачу не поеду. Ни копать, ни сажать, ни поливать. Ноги моей там не будет. Хочешь — езди сам. Гни спину, слушай про то, какой ты неэкономный, жри пустую кашу. Ты её сын, это твой крест. А я — всё. Я увольняюсь с должности крепостной крестьянки.
— Ир, ну как же… Она обидится. Скажет, что ты её не уважаешь.
— Пусть говорит. Пусть Виталик приезжает и уважает её с лопатой в руках. Посмотрим, на сколько его хватит.
— И что я ей скажу?
— Скажи правду. Что у меня спина болит. Что я занята. Что я записалась на курсы макраме. Что угодно. Денег я тоже больше на этот «аттракцион щедрости» выделять не буду. Хочешь везти продукты — вези из своих карманных. Из общего бюджета — ни копейки на прокорм Виталика я больше не дам.
Костя сглотнул. Он знал этот тон жены. Это был тон, которым объявляются окончательные, обжалованию не подлежащие вердикты.
Первые выходные без Иры прошли для Кости как в тумане. Он вернулся домой в воскресенье вечером, черный, злой и хромающий.
— Ну как? — спросила Ира, не отрываясь от книги. Она сидела в кресле, чистая, отдохнувшая, с маской на лице. В квартире пахло шарлоткой, а не навозом.
— Ад, — коротко бросил Костя, падая на диван. — Мать заставила погреб чистить. Потом воду таскать. Потом крыльцо красить. Обед не сварила, сказала — некогда, ешь бутерброды.
— А Виталик был?
— Был. Заехал на час. Привез ей какой-то новомодный биодобавку, попил чаю и уехал. Сказал, у него дела. Забрал клубнику.
Ира хмыкнула.
— А ты?
— А я… Я сказал, что в следующие выходные не приеду. Сказал, что у меня тоже дела. И что спина болит.
— И что Валентина Петровна?
— Кричала. Плакала. За сердце хваталась. Говорила, что мы её бросили. Что она наследство перепишет на приют для кошек.
— Ну и пусть переписывает, — спокойно сказала Ира. — Кошкам нужнее. А нам, Костя, нужнее здоровье и мир в семье.
Костя помолчал, глядя в потолок.
— Знаешь, Ир… Ты права была. Я посчитал. Если покупать картошку на рынке, нам на зиму надо три тысячи рублей. А я сегодня бампер поцарапал, пока по этим ухабам пробирался. Ремонт в десятку выйдет. Дорогая картошечка получается. Золотая.
Он повернулся к жене и, впервые за долгое время, улыбнулся — устало, но искренне.
— Есть шарлотка? Кушать очень хочется.
— Есть, — Ира отложила книгу и встала. — И мясо есть, запеченное. И салат нормальный, без песка. Иди мойся, «дачник».
В следующие выходные они пошли в кино. Потом гуляли по набережной, ели мороженое и смотрели на уток. Телефон Кости периодически вибрировал — звонила мама. Он смотрел на экран, морщился, но трубку не брал. Потом написал смс: «Мам, мы заняты. Приедем через месяц. Если что-то срочное — звони Виталику».
Небо не упало на землю. Земля не разверзлась. Просто два взрослых человека наконец-то позволили себе пожить для себя. А сорняки… Сорняки вырастут в любом случае, с ними или без них. Такова уж природа вещей, и с этим никто поспорить не мог.
