— Ты вообще собираешься что-нибудь делать или так и будешь сидеть, как мебель из съёмной квартиры? — сказала Татьяна так резко, что слова ударили в стену и отскочили обратно.
Алексей даже не вздрогнул. Он лежал на диване, уткнувшись в телефон, большой палец методично скользил по экрану, будто там решалась судьба мира, а не очередная подборка новостей и скидок.
— Таня, не начинай, — лениво протянул он. — Я только пришёл. Голова квадратная. Дай хоть пять минут.
— Пять минут у тебя длятся неделями, — ответила она, не повышая голоса, но от этого становилось ещё холоднее. — Кран течёт. Опять. Я подставила кастрюлю. Ты в курсе?
— Дом старый, — привычно отозвался Алексей. — Там всё на честном слове держится.
— А ты, значит, у нас новое строение? — Татьяна скрестила руки. — Я тебя не для красоты сюда привела.
Он наконец оторвался от экрана, посмотрел на неё с усталым раздражением, как смотрят на человека, который мешает отдыху.
— Ты всё драматизируешь. Вечно тебе кажется, что всё против тебя.
Вот это «кажется» задело сильнее всего. Она отвернулась к окну. Во дворе, между облезлыми клёнами, стояли машины, одинаково грязные, одинаково усталые. Октябрь был серым, липким, будто город долго жевал жвачку и не мог выплюнуть.
Ещё пару месяцев назад эта квартира казалась ей крепостью. После ремонта — светлая, аккуратная, с ровными стенами и новыми розетками. Она тогда думала: вот, началась взрослая жизнь, без суеты, без чужих указаний. А теперь квартира словно мстила за самоуверенность: то лампа моргнёт, то счётчик зависнет, то под раковиной собирается вода, как назло — ночью.
— Я мастера вызову, — сказала она наконец.
Алексей резко сел.
— Опять? Ты знаешь, сколько это стоит?
— Знаю, — кивнула Татьяна. — Я же плачу.
— Мы вообще-то вместе живём.
— Живём, — согласилась она. — Только ощущение, что тяну всё я одна.
Он фыркнул, встал и ушёл в ванную, громко хлопнув дверью. Из-за этого хлопка где-то в глубине квартиры дрогнула полка, и Татьяна машинально отметила: «ещё и она скоро рухнет». Мысли стали хозяйственными, цепкими — как всегда, когда злилась.
Вечером Алексей ушёл к матери. «Надо помочь», — сказал он, не глядя. Помочь у Галины Петровны значило посидеть, поесть, пожаловаться на жизнь. Татьяна знала этот маршрут наизусть.
Оставшись одна, она позволила себе редкую вольность — закурила на кухне. Дым стелился под потолком, и от этого кухня казалась чужой.
— Светка, у меня ощущение, что меня медленно выдавливают из собственной жизни, — сказала она в трубку.
— Ты опять себя накручиваешь, — вздохнула подруга. — У вас свадьба на носу, нервы.
— Причём тут нервы? — Татьяна понизила голос. — За месяц ко мне приходили какие-то люди: то из газовой службы, то якобы из управляющей. Я никого не вызывала.
— Сейчас проверки везде, — беззаботно ответила Света.
— Три раза за две недели? И каждый раз после них что-нибудь ломается.
На том конце повисла пауза.
— Слушай… а Алексей в это время где был?
Татьяна не ответила сразу. Этот вопрос ей в голову раньше не приходил, и оттого стало не по себе.
На следующий день выбило свет в ванной. Она стояла с мокрыми волосами, матерясь вполголоса, и чувствовала себя глупо и беспомощно.
— Ну что опять? — Алексей ковырялся в щитке с видом человека, который делает одолжение.
— Я меняла проводку год назад, — сказала она. — Не может она быть «никакая».
— Может, — пожал он плечами. — Если руки не оттуда.
Она посмотрела на него внимательно, как на незнакомца. Раньше эта его небрежность казалась милой, теперь — подозрительной.
Через пару дней она заехала к Галине Петровне. Та встретила её слишком радушно — с чаем, с печеньем, с расспросами.
— Ты какая-то дёрганая стала, Танечка, — заметила свекровь, прищурившись. — Отдыхать надо.
— А вы откуда знаете, что у меня в квартире творится? — неожиданно спросила Татьяна.
Галина Петровна замялась всего на секунду, но Татьяна эту секунду поймала.
— Алёша рассказывает, — спокойно сказала та. — Мы же семья.
Слово «семья» прозвучало странно, как плохо выученная роль.
Под конец октября Татьяна возвращалась из магазина и увидела впереди Алексея с матерью. Они шли близко друг к другу, переговаривались вполголоса. Она не собиралась слушать, но услышала своё имя — и замедлила шаг.
— Ещё немного, — сказала Галина Петровна. — Она упрямая, но не железная.
— Главное — не переборщить, — ответил Алексей. — Пусть думает, что ей просто не везёт.
У Татьяны похолодели ладони.
— Тогда сама предложит оформить всё на меня, — продолжал он. — Для надёжности.
Мир не рухнул — он просто сдвинулся, как плохо закреплённый шкаф. Она стояла, пока они не свернули за угол, и только потом смогла вдохнуть.
Дома она села за стол, достала блокнот с планами на свадьбу и закрыла его, не открывая.
— Значит, так, — сказала она вслух, в пустоту квартиры. — Тогда будем играть по-взрослому.
В этот момент телефон завибрировал: сообщение от Алексея — «Задержусь у мамы».
Татьяна усмехнулась. Впереди у неё появилось странное, почти спокойное чувство: теперь она знала, откуда дует ветер.
Татьяна проснулась среди ночи от ощущения, что в квартире кто-то есть. Не шаги — нет. Скорее, странная плотность воздуха, как бывает перед грозой. Она лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не боялась. Страх — чувство шумное, а в ней было холодное сосредоточение, как перед важным разговором, когда знаешь: назад дороги нет.
Утром она действовала почти машинально. Поставила чайник, открыла ноутбук, заказала маленькую камеру с доставкой «день в день». Формулировка была простая — «для контроля входной зоны». Внутри же всё кипело, но наружу это не выходило. Она неожиданно для себя стала собранной, экономной в движениях и словах.
Алексей вернулся вечером в хорошем настроении. Снял куртку, поцеловал её в щёку — поверхностно, как привычку.
— Ты чего такая тихая? — спросил он. — Обиделась, что я вчера не пришёл?
— Нет, — ответила Татьяна. — Просто устала.
Он кивнул с облегчением. Тишина его всегда устраивала.
Камеру она установила на следующий день. Спрятала не слишком искусно, но так, что в глаза не бросалась: под вешалкой, между пальто и старым зонтом. Проверила угол — дверь, кусок коридора, счётчик. Хватит.
Через два дня пришли «специалисты». Двое мужчин, уверенные, с папкой и печатями. Алексей открыл им сам — Татьяна в это время была на работе. Камера всё записала: как он здоровался с ними, как кивал, как говорил: «Да, вот тут, проходите».
Вечером она смотрела запись, сидя на кухне, и чувствовала, как внутри что-то окончательно встаёт на место. Не больно — просто ясно.
— Ты знала? — спросил он тогда, на записи, смеясь. — Она нервная стала.
— Такие быстро ломаются, — ответил один из мужчин. — Главное — давить аккуратно.
Эти слова она переслушала несколько раз. Не из мазохизма — из необходимости. Чтобы не забыть интонацию. Чтобы потом не усомниться.
Алексей вёл себя ровно. Даже заботливо. Спросил, не заказать ли еду, предложил съездить за пледом — «холодно стало». Это было особенно мерзко: фальшивая нежность поверх расчёта.
— Мы с мамой думаем, — сказал он как-то вечером, будто между прочим, — может, после свадьбы оформить квартиру на меня? Ну, чтобы проще было. Семья же.
Татьяна смотрела на него долго, не моргая.
— А зачем? — спросила она.
— Ну… так надёжнее. Мало ли что. Ты же мне доверяешь?
Она кивнула. И в этот момент поняла: он уверен, что почти победил.
Вечером того же дня она поехала к Галине Петровне. Без предупреждения. Та открыла дверь, удивлённая, но быстро собралась.
— Танечка, проходи. Чай будешь?
— Нет, — ответила Татьяна. — Я ненадолго.
Они сидели напротив друг друга, как на приёме у врача. Галина Петровна смотрела внимательно, оценивающе.
— Алексей сказал, у тебя с квартирой проблемы, — начала она. — Всё ломается.
— Да, — спокойно ответила Татьяна. — Интересно, правда?
— В старых домах так бывает.
— Конечно, — кивнула Татьяна. — Особенно когда туда регулярно заходят посторонние.
Свекровь вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но Татьяна это увидела.
— Ты что имеешь в виду? — спросила Галина Петровна холодно.
— Пока ничего, — ответила Татьяна. — Просто наблюдаю.
Она встала, попрощалась и ушла, оставив за собой тяжёлую паузу. Ей было важно одно: они поняли — она не так слепа, как им казалось.
Развязка случилась неожиданно быстро. В тот вечер она возвращалась из магазина и увидела их — Алексея и мать. Те самые слова, сказанные вполголоса, упали в неё, как камни. Про «сдастся», про «оформит», про «потом можно и без свадьбы».
Когда она вышла к ним на площадку и сказала: «А вот и я», — голос у неё был ровный. Она сама удивилась этому.
Дальше всё происходило как в замедленной съёмке. Лица, фразы, оправдания. Алексей, который сначала делал вид, что не понимает, потом злился, потом умолял. Галина Петровна, мгновенно ставшая жёсткой, почти чужой.
— Заходите, — сказала Татьяна, открывая дверь. — Раз уж начали, закончим.
В квартире они смотрелись неуместно. Как гости, которые засиделись и не заметили, что праздник закончился.
— Это всё ты придумала, — говорил Алексей, метаясь. — Тебе показалось.
Татьяна молча включила ноутбук.
— Вот, — сказала она. — Смотри.
Он смотрел запись, и лицо его медленно серело. Галина Петровна отвернулась.
— Это незаконно, — прошипела она. — Ты не имела права.
— А вы имели? — спокойно ответила Татьяна.
Когда она сказала слово «заявление», они поняли. Спорить стало бессмысленно. Осталось только собирать вещи.
Сорок минут Алексей бегал по квартире, хватая то рубашки, то зарядки. Мать шла за ним, шептала злое, обвиняющее. Татьяна сидела на кухне и пила остывший чай. Она чувствовала не торжество — освобождение.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала Галина Петровна на прощание.
— Возможно, — ответила Татьяна. — Но не сегодня.
Дверь закрылась. Квартира стала тише, чем была когда-либо. Татьяна поменяла замки, открыла окно, долго стояла, вдыхая холодный воздух.
Прошло несколько дней, и тишина в квартире перестала быть звенящей. Она стала рабочей, плотной, как утренний воздух в ноябре. Татьяна поймала себя на том, что впервые за долгое время не прислушивается — не капает ли, не щёлкает ли, не хлопнет ли дверь. Квартира вела себя прилично, словно оправдывалась за прошлое.
Алексей объявился на третий день. Сначала сообщение — короткое, осторожное, будто пробует лёд носком ботинка: «Надо поговорить». Она не ответила. Через час — звонок. Потом ещё. Она выключила звук и пошла мыть полы. Движения были резкими, почти злыми. Не на него — на себя прежнюю, которая так долго закрывала глаза.
Вечером он стоял под окнами. Она увидела его из кухни: ссутулившийся, без прежней самоуверенности, куртка расстёгнута, руки в карманах. Он смотрел вверх, будто знал, что она смотрит.
— Уйди, — сказала она вслух, хотя он не мог услышать.
Он не ушёл. Написал: «Я всё понял. Мама перегнула. Я не такой».
Татьяна усмехнулась. Самое удобное объяснение — свалить всё на другого.
На следующий день позвонила Галина Петровна. Голос был слащавый, почти жалобный.
— Танечка, давай без глупостей. Ты же умная женщина. Всё можно уладить.
— Нет, — ответила Татьяна. — Уже нельзя.
— Ты думаешь, тебе будет легко одной? — в голосе свекрови проступила сталь. — Сейчас время тяжёлое. Мужик в доме нужен.
— Мне нужен порядок, — спокойно сказала Татьяна. — А не мужик любой ценой.
Она повесила трубку и почувствовала странное облегчение. Будто закрыла давно открытый кран.
Через неделю Алексей попытался зайти «по-хорошему». Принёс цветы — те самые, которые она когда-то любила. Это было почти смешно: он всегда путал детали, но был уверен, что достаточно жеста.
— Я изменился, — сказал он, стоя в дверях. — Давай начнём сначала.
— Сначала — это когда люди честны, — ответила Татьяна. — А у нас с тобой было сразу неправильно.
Он смотрел на неё долго, как будто искал прежнюю — ту, которая сомневается, уступает.
— Ты стала жёсткой, — наконец сказал он.
— Нет, — покачала она головой. — Я стала точной.
Она закрыла дверь.
Потом были разговоры с подругами, с коллегами, отмена заказов, объяснения без подробностей. Кто-то сочувствовал, кто-то недоумевал. Татьяна не оправдывалась. Это оказалось неожиданно просто.
Зима пришла быстро. В один из вечеров она не выдержала и всё-таки заплакала — не из-за него, из-за усталости. Слёзы были короткие, деловые. Выплакалась — и пошла спать.
Весной она познакомилась с Ильёй. Без громких встреч, без вспышек. Он пришёл чинить полку, которую она давно собиралась повесить. Работал молча, аккуратно, спрашивал по делу.
— Держится? — спросил он, когда закончил.
— Да, — ответила она. — Надёжно.
Это слово ей понравилось.
Они начали пить чай по вечерам. Говорили просто. Он не задавал лишних вопросов, не лез в прошлое. Она сама рассказала, когда захотела. Он слушал, не перебивая, без советов.
— Ты всё правильно сделала, — сказал он однажды. — Не каждый решится.
Она пожала плечами.
— Я просто вовремя остановилась.
Через год осень снова была такой же — серой, мокрой. Но внутри было иначе. Илья действительно чинил, а не обещал. Спрашивал, а не решал за неё. И никогда не говорил про «оформить».
Однажды в торговом центре она снова увидела Алексея. С другой женщиной — молодой, оживлённой. Он заметил Татьяну, кивнул неловко.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она.
Она посмотрела на его спутницу и вдруг сказала спокойно, без злости:
— Береги себя.
Та удивлённо улыбнулась. Алексей отвёл взгляд.
Татьяна ушла первой. И впервые за долгое время подумала не о прошлом, а о том, что вечером они с Ильёй будут ужинать и обсуждать отпуск.
Дома она подошла к окну. Отражение в стекле было спокойным, собранным.
— Ну что, — сказала она себе тихо. — Живём дальше.
И это было не обещание. Это был факт.
