Звонок в дверь прозвучал не как приглашение к общению, а как выстрел стартового пистолета, после которого твоя жизнь перестает принадлежать тебе. Я посмотрела в глазок и тяжело вздохнула. На пороге стояла Клавдия Семеновна. В руках она держала ящик с чем-то коричневым и сморщенным, а за ее спиной, маячила золовка Людмила.
— Светочка! Открывай, свои! — гаркнула свекровь.
Я распахнула дверь. В квартиру тут же ворвался запах плацкартного вагона.
— Гостинцы! — торжественно объявила Клавдия Семеновна, с грохотом опуская ящик на мой итальянский ламинат. — Яблоки! Свои, натуральные, не то, что ваша химия пластиковая!
Я заглянула в ящик. Яблоки выглядели так, словно они лично пережили революцию 17-го года, потом раскулачивание, а затем скончались от тоски в сыром подвале еще прошлой осенью.
— Спасибо, мама, — улыбнулась я той улыбкой, которой обычно встречают налогового инспектора. — Они… винтажные?
Из-за спины женщин вынырнул мой муж, Рома. Он выглядел так, будто только что получил «Оскар» за роль второго плана, хотя всего лишь спустился встретить маму у подъезда.
— Света, ну что ты стоишь столбом? — Рома развел руками, чуть не сбив вешалку. — Родня приехала! Накрывай стол! Видишь, люди с дороги, с подарками!
Он подбоченился и оглядел прихожую хозяйским взглядом, хотя «хозяйского» в этой квартире у него были только тапочки и зубная щетка. Квартира была моей добрачной собственностью, но Рома предпочитал об этом забывать, считая, что его харизма — достаточный взнос.
— Проходите, — кивнула я. — Чайник сейчас поставлю.
Процессия двинулась на кухню. Людмила, женщина с глазами снайпера, тут же начала сканировать пространство.
— Ой, а шторы-то до сих пор не поменяла? — протянула она, проводя пальцем по столешнице в поисках пыли. — Серенькие какие-то. Как в больнице. У нас в Пензе сейчас модно с ламбрекенами, золотом вышитыми. Богаче смотрится.
— Люда, у нас стиль «минимализм», — спокойно парировала я, доставая чашки. — Это когда в квартире много воздуха, а не пылесборников.
Людмила фыркнула, но промолчала, переключив внимание на холодильник. Она распахнула его без разряшения.
— Мам, гляди! — взвизгнула она. — Сыр с плесенью! И колбаса какая-то тонкая, прозрачная, тьфу! Ромка, тебя тут совсем не кормят? Ты похудел, аж щеки впали!
Рома тут же втянул живот и сделал страдальческое лицо мученика, которого морят голодом во имя высокой моды.
— Ну, Света у нас… экономная, — выдал он, бросив на меня укоризненный взгляд. — Все в себя, все в карьеру. А мужу, может, борща хочется наваристого, с салом!
— Рома, ты вчера ел стейк из мраморной говядины, — напомнила я, ставя чайник. — А от сала у тебя изжога и, прости, газы, которые нарушают экологию района.
— Не утрируй! — буркнул он, но тему развивать не стал.
Клавдия Семеновна тем временем уже достала из холодильника мой дорогой пармезан и начала кромсать его толстыми ломтями, как докторскую колбасу.
— Ничего, сынок, — утешила она, набивая рот. — Мы приехали, мы тебя откормим. Мы тут посовещались с Людочкой… В общем, Света, слушай сюда.
Она сделала паузу. Я напряглась. Обычно после таких пауз следовало предложение продать мою почку ради ремонта их дачи.
— Мы решили в Москве пожить, — объявила свекровь, откусывая от пармезана кусок размером с ладонь. — Месяцок-другой. Людочке работу надо найти, жениха присмотреть. А я по врачам похожу, говорят, у вас тут медицина лучше. Ну и Ромочку проведаем. Квартира у тебя большая, двушка, мы в гостиной на диване ляжем, а Люда — на раскладушке. Не тесно, чай, не барыня.
Повисла тишина. Рома сиял, как начищенный самовар. Он явно знал о плане «Барбаросса» и уже видел себя в роли благородного патриарха большой семьи.
— Мама, это… неожиданно, — медленно произнесла я. — Но вы же знаете, я работаю дома. Мне нужна тишина.
— Ой, да какая там работа! — махнула рукой Людмила, уже доедая мои оливки. — Сидишь за компьютером, кнопочки тыкаешь. Мы тебе мешать не будем. Телевизор потише сделаем.
— Конечно! — подхватил Рома. — Свет, это же мама! Это сестра! Куда им идти? В гостиницу? Ты знаешь, какие цены в Москве? Мы должны помогать родне! Это наш долг!
Я посмотрела на них. Три пары глаз смотрели на меня с одинаковым выражением — смеси наглости и уверенности, что «москвичка зажралась» и её надо раскулачить. Они уже мысленно расставили свои зубные щетки в моей ванной и переклеили мои «больничные» обои.
Внутри меня начала закипать ярость. Скандалить с ними — это как пытаться объяснить голубю теорему Пифагора. Голубь только нагадит на доску и улетит гордым. Тут нужна другая тактика.
— Вы знаете, — я широко улыбнулась, хлопнув в ладоши. — А ведь это гениально! Рома, ты прав! Семья должна помогать друг другу!
Рома моргнул. Он ожидал сопротивления, истерики, чтобы героически их подавить, а тут — открытые ворота крепости.
— Правда? — насторожилась Клавдия Семеновна.
— Абсолютно! — я схватила блокнот и ручку. — Как раз вовремя. У меня тут финансовая дыра образовалась. Клиенты задерживают оплату, а Ромина зарплата… ну, вы сами знаете, он у нас творческая личность, работает за идею.
Я посмотрела на мужа. Он попытался возразить, но я продолжила, не давая ему вставить слово:
— Так вот! Раз мы будем жить коммуной, то и бюджет у нас общий. Это же справедливо?
— Ну… наверное, — неуверенно протянула Людмила, отодвигая банку с оливками.
— Отлично! — я начала писать. — Смотрите. Коммуналка зимой дорогая — пять тысяч с человека. Питание… Рома любит мраморную говядину, вы, я вижу, пармезан уважаете. Давайте по пятнадцать тысяч с носа на еду. Итого, с вас двоих — сорок тысяч в месяц. Это по-божески, считай, только себестоимость!
В кухне стало так тихо, что было слышно, как в коридоре тикают часы, отсчитывая секунды до взрыва.
— Ты что, с ума сошла? — просипела Клавдия Семеновна, выронив кусок сыра. — Мы же гости!
— Гости — это три дня, — ласково пояснила я. — А месяц-два — это уже сожители. А сожители делят расходы. Ой, и еще! Людочка, ты же работу ищешь? Окна грязные, полы надо драить каждый день. Давай ты будешь убираться вместо арендной платы? А мама готовить будет. Из своих продуктов, конечно. Яблоки-то у вас есть, шарлотку будете печь. Каждый день.
Рома вскочил со стула. Его лицо пошло красными пятнами, он стал похож на перезревший помидор, готовый лопнуть.
— Света! Как тебе не стыдно?! — возопил он, потрясая кулаком. — Ты торгуешься с матерью?! Ты мелочная, меркантильная…
— Реалистка, Рома, — перебила я его ледяным тоном. — Ты же сам сказал: «Мы должны помогать родне». Вот пусть и помогают. Или помощь работает только в одну сторону, из моего кошелька в ваши желудки?
— Да мы… Да я… — задохнулась от возмущения Клавдия Семеновна. — Да мы к тебе со всей душой! Яблоки везли! Тяжесть такую! А ты нам — счет?!
— Рома! — взвизгнула Людмила. — Сделай что-нибудь! Твоя жена нас унижает! Ты мужик или кто? Стукнул бы кулаком по столу!
Рома набрал полные легкие воздуха, расправил плечи, собираясь выдать тираду, которая должна была сжечь меня стыдом. Он шагнул вперед, грозно поднял палец… и наступил на кусочек сыра, который уронила мама.
Нога поехала по ламинату. Рома взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, зацепил локтем сахарницу, и с грохотом рухнул прямо на ящик с яблоками.
Хруст раздался страшный. То ли ящика, то ли Роминого самолюбия.
Он сидел в куче гнилых яблок, весь в сахаре, с куском пармезана на тапке.
— Черт побери! — взвыл он. — Мои брюки! Это же «Zara»!
Я смотрела на него сверху вниз. Спокойно. Без жалости.
— Рома, — сказала я тихо. — Вставай. Отряхивайся. И помоги маме вынести этот мусор. Вместе с чемоданами.
— Что? — он поднял на меня глаза.
— То. Гостиница «Света» закрыта на санитарную обработку. От паразитов.
Клавдия Семеновна вскочила, как ужаленная.
— Ах так?! Ну и ноги нашей здесь не будет! Рома, собирайся! Мы уходим! И ты с нами! Не позволю, чтобы эта мегера над моим сыном издевалась!
Рома растерянно посмотрел на мать, потом на меня. Потом на уютную кухню, на теплый пол…
— Мам, ну куда я… — замямлил он, пытаясь отлепить от штанины гнилой яблочный бок.
— Собирайся, я сказала! — рявкнула мать. — Найдешь себе нормальную женщину, душевную! А не эту калькуляторшу!
Они вымелись в коридор, гремя сумками и проклятиями. Рома, хромая и отряхиваясь, поплелся за ними, бросая на меня взгляды побитой собаки, которая надеется, что её сейчас окликнут.
Я молчала. Я стояла, прислонившись к косяку, и с улыбкой Моны Лизы наблюдала за этим цирком шапито.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире стала благословенная тишина. Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, три фигурки ожесточенно махали руками, споря, в какую сторону идти к метро. Рома что-то доказывал матери, а она тыкала ему в нос тем самым яблоком.
Я вернулась на кухню. Взяла тряпку, вытерла сахар с пола. Достала из холодильника упаковку настоящего, свежего, хрустящего зеленого яблока. Откусила. Сок брызнул на язык.
Вкусно. И главное — никакой гнили.
Вечером телефон звякнул смской от Ромы: «Свет, ну они уехали к тетке в Люберцы. Я возвращаюсь, открой. Я ключи дома забыл».
Я дописала: «Ключи там, где им и место. И кстати, замок я сменю завтра утром. Привет маме».
И впервые за три года брака почувствовала, что в моей квартире стало действительно много места. Для счастья.
