Я думала, что самое страшное в эту ночь — это вой ветра за окном и отключенное электричество. Но когда луч фонарика выхватил из темноты маленький сверток на крыльце, я поняла: настоящая буря только начинается. Этот ребенок не просто искал тепла, он принес с собой холодную правду, которая заморозит мое сердце навсегда.
***
Я бы никогда не открыла эту дверь, если бы не странный звук. Это был не ветер. Ветер воет, свистит, бьет ставнями, но он не царапается в дверь, как побитая собака.
— Света, ложись спать, это просто ветка, — буркнул Андрей, даже не поворачиваясь на бок.
Ему было все равно. Он вообще в последние полгода стал каким-то чужим, холодным, как эта проклятая зима. Мы приехали на дачу, чтобы «оживить чувства», как посоветовала моя мама, но пока только оживили старые обиды.
Я накинула шаль, сунула ноги в ледяные тапки и пошла в прихожую. Сердце колотилось где-то в горле. Снова этот звук. Царап-царап. И тихий, едва слышный писк.
— Кто там? — крикнула я, прижавшись к двери.
Тишина. Только метель завывает, словно сотня голодных волков. Я дрожащими пальцами отодвинула засов. Дверь рвануло ветром так, что я чуть не упала. Снег моментально запорошил глаза, ударил в лицо ледяной крупой.
Я посветила фонариком вниз. И закричала.
Там, на коврике с надписью «Welcome», лежал не мешок, не собака. Там сидел ребенок. Совсем крошечный, года три, не больше. В какой-то нелепой огромной куртке, явно с чужого плеча, и в шапке, съехавшей набок.
Он не плакал. Он просто смотрел на меня огромными, застывшими от ужаса глазами. И молчал.
— Господи! — я схватила его в охапку. Он был ледяной.
Я захлопнула дверь ногой и потащила его в дом, прямо в гостиную, к камину.
— Андрей! Андрей, вставай немедленно! — заорала я так, что, кажется, лопнули перепонки.
Муж выбежал из спальни в одних трусах, заспанный и злой.
— Ты чего истеришь, Света? Ночь на дв… — он осекся.
Увидел меня на ковре с ребенком на руках. Я растирала его маленькие ручки, дышала на них, пытаясь вернуть жизнь.
— Это что? — тупо спросил Андрей.
— Не что, а кто! Ребенок! На крыльце сидел! Звони в скорую!
— Какая скорая, Света? Метель, связи нет никакой уже два часа! Ты с ума сошла? Откуда он там?
Андрей подошел ближе. И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Ребенок, увидев моего мужа, вдруг перестал дрожать. Он вытянул вперед посиневшую ручку и хрипло, еле слышно прошептал:
— Па… па…
***
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещит полено в камине.
— Что он сказал? — мой голос упал до шепота.
Андрей отшатнулся, как от прокаженного. Его лицо, обычно румяное после сна, стало серым.
— Бредит, — рявкнул он. — Замерз, вот и бредит. Мало ли кто ему мерещится. Галлюцинации при переохлаждении. Ты врач или кто?
Я не врач, я бухгалтер. Но я женщина. И я видела, как дернулся глаз у моего мужа.
— Неси одеяла! И водку, растереть нужно! — скомандовала я, стягивая с малыша мокрую куртку.
Под курткой оказался дорогой свитер, но грязный, в каких-то пятнах. Мальчик был ухоженный, домашний. Не похож на беспризорника.
Андрей принес плед и бутылку, но сам к ребенку не подошел. Стоял у окна, нервно барабанил пальцами по подоконнику, вглядываясь в черную муть метели.
— Надо ментов вызывать, как только связь появится, — бросил он через плечо. — Подкинули щенка. Цыгане, небось, какие-нибудь табором шли.
— Какие цыгане зимой в лесу, Андрей? До трассы пять километров!
Я раздела малыша, закутала в шерстяной плед. Он начал согреваться, щеки порозовели. И тут я посмотрела на него внимательнее.
Светлые волосы, вихрастые, жесткие. И родинка. Маленькая коричневая родинка над правой бровью.
Меня словно током ударило. Я медленно подняла глаза на мужа. У Андрея над правой бровью была точно такая же отметина. Я целовала её тысячу раз.
— Подойди сюда, — сказала я ледяным тоном.
— Зачем?
— Подойди! Посмотри на него!
Андрей неохотно приблизился. Взглянул мельком и отвернулся.
— Ну пацан как пацан. Чего смотреть?
— Родинка, Андрей. И нос. Твой нос. У него даже мочки ушей твои, приросшие.
— Ты совсем с дуба рухнула? — он наигранно рассмеялся, но смех вышел жалким, скрипучим. — У половины страны такие носы. Света, не начинай свои сериальные фантазии. Нам сейчас не до этого.
Мальчик вдруг чихнул и снова посмотрел на Андрея. В его взгляде не было страха, только какое-то детское, безнадежное ожидание.
— Дядя злой, — тихо сказал он. — Мама говорила, папа добрый.
— Где мама, малыш? — я прижала его к себе, чувствуя, как внутри закипает страшная догадка.
— Там, — он махнул рукой в сторону двери. — Уснула в сугробе. Сказала идти к огоньку.
***
Меня как ледяной водой окатило.
— Одевайся! — крикнула я Андрею. — Там женщина в лесу! Она замерзает!
— Света, ты куда собралась? Там буран! Мы сами сгинем!
— Там человек умирает! Мать его! А ты стоишь и трясешься за свою шкуру?
Я схватила свою куртку. Андрей выругался, пнул диван, но пошел одеваться.
Мы вышли в ад. Ветер сбивал с ног. Фонарь едва пробивал белую пелену.
— Куда он показывал? — орал Андрей, закрываясь рукавом.
— От ворот прямо! Смотри следы, их еще не замело совсем!
Мы нашли её через десять минут. Это было несложно — яркий красный пуховик на белом снегу был виден издалека. Она сидела под старой елью, сжавшись в комок.
Я подбежала первая. Девушка. Молодая, совсем девчонка, лет двадцати пяти. Лицо белое, как мел, губы синие.
— Жива? — Андрей подошел сзади, светя фонарем.
Я приложила пальцы к шее. Слабая, нитевидная пульсация.
— Жива! Неси в дом, быстро!
Андрей поднял её на руки. Я увидела, как он замер на секунду, когда свет упал на её лицо.
— Ты её знаешь? — крикнула я сквозь ветер.
— Нет! Впервые вижу! — гаркнул он, но я почувствовала ложь. Она висела в воздухе гуще, чем снег.
Мы тащили её в дом, проваливаясь в сугробы. Я бежала впереди, открывая двери. В голове крутилась одна мысль: если она умрет, я никогда не узнаю правду.
Дома мы уложили её на диван рядом с мальчиком. Тот, увидев мать, заплакал.
— Мама! Мама, вставай!
Она не реагировала.
— Надо растирать, горячее питье, грелки! Андрей, грей воду!
Он подчинялся, как робот. Бегал на кухню, грел чайник на газовой плитке. А я раздевала незнакомку.
Когда я сняла с неё мокрый свитер, из кармана джинсов выпал листок бумаги. Я машинально подняла его. Он был влажный. Это была фотография.
На фото, на фоне моря, стоял мой Андрей. Он обнимал эту самую девушку, а она держала на руках того самого мальчика, только совсем крошечного. Они улыбались. Они выглядели счастливой семьей.
На обороте дата: «Геленджик, 2023». Три года назад. Тогда Андрей сказал мне, что едет в командировку в Новосибирск.
***
Я положила фото на стол. Руки не дрожали. Наоборот, пришло странное, мертвое спокойствие.
Андрей вошел с кружкой кипятка. Увидел фото. Кружка полетела на пол, кипяток брызнул на пол, осколки разлетелись веером.
— Я могу объяснить, — стандартная фраза всех подлецов.
— Объясни, — я села в кресло, глядя на него в упор. — Расскажи мне про Новосибирск. Про командировку. Про этот «сложный проект», из-за которого ты не звонил мне по вечерам.
— Света, это была ошибка. Случайность. Курортный роман, ничего серьезного.
— Ничего серьезного? — я кивнула на мальчика, который гладил руку матери без сознания. — Этому «ничего серьезному» года три. И он называет тебя папой. Ты знал?
Андрей рухнул на стул, обхватив голову руками.
— Знал. Она нашла меня полгода назад. Шантажировала. Требовала денег. Я платил, лишь бы ты не узнала. Я люблю только тебя, Светка, клянусь! А эта… она сумасшедшая!
— Сумасшедшая? Она пришла пешком через лес в буран, чтобы спасти сына, потому что ты, видимо, перестал платить?
— Я сказал ей, что все кончено. Что денег больше нет. Заблокировал номер. Я не думал, что она попрется сюда! Откуда она вообще узнала про дачу?
В этот момент девушка на диване застонала. Её веки дрогнули.
— Воды… — прошептала она.
Я подскочила к ней, дала напиться. Она открыла глаза. Мутные, расфокусированные. Но когда взгляд упал на Андрея, они прояснились. Столько ненависти я не видела никогда.
— Ты… — прохрипела она. — Ты обещал… Ты сказал: приезжай, поговорим… А сам… закрыл ворота…
Я медленно повернулась к мужу.
— Ты знал, что они здесь?
Андрей попятился к выходу.
— Она врет! Я не знал! Я спал!
— Ты выходил курить час назад, — вспомнила я. — Ты сказал, что пойдешь дров принести. Ты видел их? Видел и не пустил?
***
— Да пошла ты! — вдруг заорал он, срываясь на визг. — Да, видел! Я сказал ей убираться! Сказал, что вызову полицию! А она начала орать, что всё тебе расскажет! Что мне было делать? Пустить эту шлюху в наш дом? К тебе?
— И ты оставил их умирать на морозе? — я не узнавала свой голос.
— Я думал, они уйдут! У них машина была на трассе, такси! Я не знал, что она пешком попрется через лес!
— Такси уехало, — тихо сказала девушка. — Ты сказал, что встретишь нас на джипе у поворота. Мы вышли. А тебя не было. Телефон недоступен. Мы пошли пешком…
Андрей схватил куртку.
— Я ухожу. С меня хватит этого цирка. Сами разбирайтесь с этой бомжихой.
— Стоять! — я схватила кочергу у камина. Не знаю, что на меня нашло. — Ты никуда не пойдешь, пока не приедет полиция. Это покушение на убийство, Андрюша. Оставление в опасности.
Он усмехнулся. Зло, криво.
— Ты меня ударишь, Света? Ты? Интеллигентка, которая муху обидеть боится? Не смеши.
Он шагнул ко мне, вырывая кочергу. Я не удержала её. Он толкнул меня, я отлетела к стене, ударилась плечом.
Мальчик закричал. Девушка попыталась встать, но упала обратно.
Андрей рванул к двери.
— Ключи от машины дай! Моя занесена, не выедет! Дай ключи от своего кроссовера!
— Нет!
Он подскочил к моей сумке, вытряхнул всё содержимое на пол. Нашел ключи.
— Прощай, дорогая. Развод пришлют по почте.
Он выскочил в ночь.
***
Мы остались одни. Рев мотора за окном, потом визг буксующих колес. Он пытался прорваться сквозь сугроб.
Я сидела на полу, обнимая колени. Рядом плакал чужой ребенок — сын моего мужа. На диване лежала его любовница. Картина маслом «Семейная идиллия».
— Простите… — прошептала девушка. Её звали Лена.
— Заткнись, — беззлобно сказала я. — Береги силы.
Свет мигнул и погас совсем. Генератор сдох. Мы остались в темноте, только отблески камина.
Прошел час. Или два. Метель начала стихать.
Вдруг в дверь постучали. Громко, властно.
— Откройте! МЧС!
Я бросилась открывать. На пороге стояли крепкие мужики в форме.
— Живы?
— Живы. У нас тут пострадавшая с ребенком.
— Собирайтесь, срочная эвакуация. Дорогу перемело наглухо, сугробы по два метра, провода оборвало по всей линии. Дальше только хуже будет.
— А муж? — спросила я. — Он уехал на машине час назад.
Спасатель помрачнел. Снял шапку.
— На красном кроссовере?
— Да.
— Километр отсюда. На мосту занесло. В кювет ушел, перевернулся. Лед там сплошной.
Я почувствовала, как ноги становятся ватными.
— Он жив?
— Скорая забрала. Тяжелый. Позвоночник, черепно-мозговая. Шансов мало, если честно.
Я оглянулась на гостиную. Лена спала, обняв сына.
— Понятно, — сказала я. — Значит, Бог всё-таки есть.
***
Прошло полгода.
Я стояла у окна своей квартиры и смотрела на зеленый двор. Зима казалась страшным сном.
Андрей выжил. Но он больше никогда не встанет. Инвалидная коляска навсегда. Его родители забрали его к себе, прокляв меня за то, что я не стала «сиделкой у одра». Подали на раздел имущества, пытались отсудить дачу.
Ничего у них не вышло.
Звонок в дверь прервал мои мысли.
На пороге стояла Лена. Она поправилась, расцвела. Рядом стоял Никита — тот самый «снежный подкидыш».
— Привет, — она неуверенно улыбнулась. — Мы за вещами. Ты говорила, там остались игрушки Никиты с того раза.
— Проходи. Чай будешь?
Мы сидели на кухне. Никита уплетал печенье.
— Как вы? — спросила я.
— Нормально. Работу нашла. Квартиру снимаем. Тяжело, конечно, но… спасибо тебе. Если бы не ты той ночью…
— Не надо, — я махнула рукой. — Андрей платит алименты?
— С его пенсии по инвалидности? — она горько усмехнулась. — Копейки. Но нам не надо от него ничего. Пусть живет со своей совестью.
Никита подбежал ко мне, ткнулся липкой от варенья мордашкой в колени.
— Тетя Света, а мы поедем еще в тот дом с камином?
Я посмотрела на него. Глаза Андрея, но взгляд другой. Добрый. Чистый.
— Поедем, малыш, — сказала я и сама удивилась своим словам. — Обязательно поедем. Только летом. Когда тепло.
Лена замерла с чашкой в руке.
— Ты серьезно?
— Серьезно. У меня дача пустует. А вам свежий воздух нужен. И мне… мне, наверное, тоже не помешает компания. Одной там страшно.
Она улыбнулась. И впервые за полгода я почувствовала, что лед внутри меня начал таять.
Я потеряла мужа, которого придумала себе сама. Но, кажется, в ту снежную ночь я нашла что-то более важное. Я нашла себя. И, возможно, семью. Пусть странную, неправильную, но настоящую.
Андрей получил по заслугам — инвалидное кресло за предательство. Но не кажется ли вам, что его наказание легло тяжким бременем и на плечи Светланы? Ведь это ей теперь жить с памятью о том, что она спасла сына соперницы, но даже не попыталась остановить мужа перед роковой поездкой. Как вы считаете: такая жалость к врагу — это проявление высшей женской силы или слабость, за которую героине придется расплачиваться всю жизнь?
