— Марин… — голос Виталия в трубке был хриплым, жалким, почти старческим. — Тут… это… трубу в ванной рвануло. На кухне тоже течет. Заливает соседей снизу… они уже в дверь стучат, полицией грозят. Я не знаю, где этот чертов вентиль! Вернись, а? Марин, я… ну, я всё осознал. Бросаю пить! Прямо с завтрашнего дня! Честно! Сил нет одному тут… Я ведь только недавно понял, как хорошо было, когда ты рядом была!
***
Из ванной донесся характерный звук: резкий, сухой щелчок открываемой жестяной банки и вслед за ним — протяжный, тяжелый вздох облегчения. Марина зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.
Сначала это было «только по пятницам», как у всех «нормальных мужиков», потом — «после тяжелой смены, чтобы расслабиться». А теперь каждое утро начиналось с ожидания этого вечернего щелчка, а каждый вечер заканчивался попыткой не замечать его последствий.
— Виталь, ну ты скоро? — крикнула Марина. — Ужинать пора. Я… это… макароны сварила. С маслом, как ты просил.
Она посмотрела на плиту. Эмаль кастрюли давно пожелтела от времени и некачественной воды, а на старых обоях за плитой виднелись неистребимые капли жира. Дверь ванной открылась с противным, надрывным скрипом — петли давно требовали смазки, но у Виталия всё «не доходили руки». Он вышел, на ходу вытирая губы тыльной стороной ладони. Лицо его было одутловатым, кожа приобрела нездоровый землистый оттенок, а глаза постоянно оставались полуприкрытым. Растянутая майка с бурым пятном на животе — Марина просила её выбросить уже раз пять, но Виталий только отмахивался:
— Для дома сойдет.
— Чего ты разоралась? — буркнул он, грузно оседая на колченогий стул. — Макароны… Опять? А где нормальное что-то? Котлеты где? Мужику мясо нужно, чтобы силы были.
— Котлеты будут, когда ты деньги на это самое мясо принесешь, Виталь, — Марина присела на край другого стула, машинально поправляя скатерть и сложив руки на коленях. — Аванс-то где? Ты же обещал в среду. Сегодня уже пятница… Я в магазин зайти не смогла, в кошельке только мелочь на хлеб осталась.
Виталий замер, уставившись в тарелку.
— Там это… — он замялся, избегая её взгляда. — Вычеты в этом месяце большие. За форму новую высчитали, за инструмент, который я якобы сломал… В общем, крохи там остались, Марин. Я их… ну, на связь закинул нам всем. И за свет немного в терминале оплатил, чтоб не обрезали. Не зуди, Марин. И так в голове гудит, как в трансформаторной будке.
— Связь у нас отключена с понедельника, Виталий, — тихо, но отчетливо произнесла она, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать от сдерживаемого гнева. — Я сегодня сама ходила в офис, оплачивала из тех денег, что мама на всякий случай дала. С её похоронных, Виталик. Куда ты… куда ты на самом деле дел деньги? Опять Игорьку «в долг» дал? Или в гаражах проставился?
Он вдруг с неожиданной силой грохнул тяжелой ладонью по столу.
— Ты что… допрос мне решила устроить?! — он подался вперед, обдав её кислым запахом перегара. — Я пашу на этой стройке как проклятый? Пашу! Имею я право… ну, выдохнуть после смены? Весь день в грязи, на холоде, спина не разгибается… Прихожу домой, и тут ты… со своими претензиями! Совсем как теща стала. Та тоже отцу твоему продыху не давала, пилила его с утра до ночи, пока он… ну, пока не ушел совсем.
Марина почувствовала, как внутри всё заледенело. Сравнение с матерью всегда было его любимым оружием, и оно всегда било наотмашь. В памяти мгновенно всплыли картины из детства: вечный тяжелый запах перегара в коридоре, приглушенные крики за закрытой дверью и тот жуткий ноябрьский вечер, когда отец в тяжелом, бессмысленном забытьи гонялся за ней по темному двору. Тогда десятилетняя Марина спряталась в старой собачьей будке, прижимаясь к холодной обшивке, и просидела там до самого рассвета, пока в доме наконец не стало тихо.
— Не смей сравнивать меня с ней, — выдохнула она, и её голос прозвучал неестественно хрипло. — Мама всю свою жизнь положила на алтарь, чтобы твой тесть под забором не закончил как бродяга. Она его выхаживала, отмывала, прощала… И глянь на неё теперь. В пятьдесят пять лет — инвалид. Рука не слушается, говорит едва-едва, взгляд вечно виноватый… Это всё из-за него. Из-за его «золотых рук», которые только стакан держать и умели.
— Да брось ты драму строить! — Виталий пренебрежительно отмахнулся, потянувшись к банке, которую прихватил из ванной. — Хороший мужик был, душевный. Просто не поняли его в этой семье. Женщины — вы же как пилы, всё живое стачиваете. Игорь тоже так говорит, он батю понимал. Мы вчера виделись… он по отцу тосковал сильно. Говорит — один человек его на всем свете слышал и понимал, и того… не стало. Теперь и ему, и мне хоть в петлю лезь от ваших «правильных» рож.
В этот момент в прихожей звякнули ключи, и дверь тяжело хлопнула. Кирилл и Настя проскользнули мимо кухни, стараясь не привлекать внимания. Марина успела заметить, как шестнадцатилетний сын, пряча глаза, поспешно засовывает какой-то смятый предмет в карман куртки.
— Настя, Кирилл, — позвала Марина, выходя в коридор. — Зайдите на кухню, идите поешьте, пока горячее.
— Не хотим мы, мам, — глухо донеслось из глубины детской. — Мы у друзей перекусили.
— Марина, оставь ты их в покое, — лениво бросил Виталий, присасываясь к банке. — Сами разберутс, выросли уже. На, лучше матери своей набери, а то она мне вчера три раза звонила, с каким-то забором на даче приставала. Откуда у меня сейчас силы на заборы? Смена за сменой, сплю по пять часов…
Марина проигнорировала его слова и зашла в комнату к детям. Пахло там странно. Она поморщилась и настежь распахнула окно, впуская в комнату сырой осенний воздух.
— Вы что, курили здесь? — спросила она, в упор глядя на Кирилла.
Сын откинулся на подушку, глядя в потолок с плохо скрываемым вызовом.
— А что такого… — он хмыкнул, не глядя на мать. — Батя курит прямо в квартире. Дед курил как паровоз. Традиция у нас такая семейная, мам. Чего ты опять пристала? Ты лучше на кухне посмотри… там дышать вообще нечем от батиного «выхлопа», а ты ко мне из-за одной сигареты цепляешься.
— В кухне так из-за того, что отец болен, Кирилл. А ты… ты же обещал мне. Плавание, секция… Тренер говорил, у тебя талант.
— Ага, помню. Это было три года назад, в другой жизни, — Кирилл резко отвернулся к стене. — Денег-то ты дала на абонемент? Батя вчера ясно сказал — спорт это для богатых бездельников. Лучше в гаражи идти, к пацанам, там реальное дело, там жизнь как она есть.
Марину накрыла такая сильная тошнота, что ей пришлось опереться о косяк. Она вышла в коридор, достала телефон и набрала мать. Надежда Петровна ответила не сразу, долго шуршала трубкой.
— Маришенька… Здравствуй, доченька… — шептала она. — Игорек… брат твой… звонил вчера поздно. Плакал, бедный мой мальчик… Отца видел… во сне. Тот его помянуть просил, говорил, холодно ему там…
— Мама, — Марина до боли прижала трубку к уху. — Хватит. Прекрати это. Его нет уже три года. Почему мы всё еще варимся в этом болоте? Игорь не работает, сидит на твоей шее, Виталик идет по тому же самому следу, шаг в шаг. Кирилл начал курить и прогуливать. Настя школу забросила, огрызается. Мы все тонем, понимаешь? Корабль идет ко дну, а ты просишь его «помянуть»!
— Не надо так, дочка… — мать на том конце провода всхлипнула. — Семья… это крест наш, доля женская. Терпеть надо, смиряться. Женщина — она как клей, она все углы сглаживает, дом держит. Я вот всю жизнь… сглаживала. Жива ведь, как видишь.
— Ты не жива, мама! — закричала Марина, и Настя в комнате вздрогнула. — Ты в пятьдесят пять лет превратилась в развалину! Дома у тебя всё рушится, крыша течет, потому что Игорь всё мало-мальски ценное вынес и пропил… чтобы «батя на небесах не сердился»! Ты называешь это жизнью?!
Она в ярости нажала отбой. Руки дрожали так, что она едва не выронила телефон. На кухне Виталик уже спал в своей привычной позе, уронив голову на скрещенные руки прямо среди грязных тарелок.
***
Марина прошла в гостиную и щелкнула выключателем. Старая пыльная люстра вспыхнула, осветив обшарпанную мебель и кипы нестираного белья на кресле.
Она вдруг вспомнила, как подруга полгода назад звала её в свой загородный дом на выходные.
— Маришка, вырвись хоть на два дня. Тишина, сосновый лес, баня… никто не орет, никто не требует жрать.
Она тогда отказалась, найдя тысячи причин. Сказала:
— Как я их одних оставлю? Виталя же сам носки чистые не найдет, дети голодными сидеть будут.
Теперь она понимала — это была не забота. Это был страх разрушить иллюзию своей незаменимости.
Марина решительно подошла к шкафу, с трудом рывком достала с верхней полки старый, потрепанный чемодан. Начала складывать вещи.
— Мам… ты чего это? — Настя стояла в дверях, глядя на раскрытый чемодан расширенными от ужаса глазами.
В её голосе впервые за долгое время послышался испуг.
— Собираюсь, Настя. Я уезжаю. Прямо сейчас.
— К бабушке поедешь? На дачу? — прошептала дочь, кусая губы.
— Нет. К бабушке я не поеду. Я просто ухожу. Отсюда. Совсем. Сначала сниму номер в недорогом отеле, потом найду комнату поближе к работе.
— А… а как же мы? — Кирилл появился за спиной сестры.
Вся его напускная бравада и грубость куда-то мгновенно испарились.
— А вы — уже почти взрослые люди. Тебе скоро семнадцать, Насте четырнадцать. Вы сами выбрали сторону отца. Вы курите «как дед», вы ленитесь, вы считаете, что я обязана по гроб вам всем!
— Мам, ты что, серьезно? — Кирилл сделал шаг вперед, его голос дрогнул. — Кто еду готовить будет? Кто за квартиру платить станет? У бати же долги кругом, он всё спустит за три дня! Нас же выселят!
— Вот батя и будет решать все эти вопросы. Он же у нас мастер, у него «руки золотые». Пусть применяет их по назначению, а не только чтобы банки открывать.
Из кухни донесся грохот упавшего стула и нечленораздельное мычание — Виталий проснулся от шума и пытался сообразить, где он находится.
— Марин! — взревел он, его голос эхом разнесся по пустой квартире. — Где табачище мой?! Опять спрятала, зараза такая, да?! Я те сейчас устрою «здоровый образ жизни»!
Марина резко застегнула молнию чемодана, вышла в коридор, где муж, пошатываясь и держась за стену, пытался поймать равновесие.
— Твой табак — у сына в куртке, Виталь. Ключи я кладу на тумбочку. Завтра я иду к юристу и подаю на развод. И на раздел этого жилья. Мне причитается доля, и я её заберу.
Виталий замер, его рот смешно приоткрылся. Он долго переваривал услышанное, а потом его лицо скривилось в презрительной ухмылке.
— И куда ты пойдешь, дура? — окрысился он, пытаясь выглядеть грозно. — Кому ты нужна на пятом десятке, с твоим-то характером? Приползешь через час, когда жрать захочется или когда приспичит! Без меня ты — пустое место, ноль без палочки! У тебя же ни угла своего, ни копейки за душой, всё на семью тратила!
— У меня есть моё время, Виталий. И это — самый ценный ресурс, который я больше не дам вам всем растоптать и спустить в унитаз. А по поводу «пустого места»… Посмотрим через месяц, кем станешь ты, когда из этого дома исчезнет человек, который оплачивает счета.
Она решительно открыла входную дверь и на секунду остановилась: муж кричал что-то бранное, сын пытался схватить её за рукав, требуя оставить «хотя бы косарь на хлеб», а дочь просто громко ревела, уткнувшись в дверной косяк.
— Семья! — орал муж в спину. — Ты предаешь своих родных! Батя бы никогда тебе этого не простил! Иуда в юбке!
— Мой отец… — Марина обернулась уже на пороге, глядя им всем прямо в глаза. — …стал для меня никем и умер как родитель в ту самую ночь, когда я в собачьей будке от его криков пряталась. А вы сегодня добили то, что осталось. Прощайте.
***
Через три дня раздался звонок. Марина долго смотрела на экран, прежде чем ответить.
— Трубу прорвало! Приезжай давай!
— Вызови аварийную службу, Виталий. Ты же у нас мастер на все руки, сам всегда говорил. Разбирайся.
— Денег нет, Марин! Совсем нет! Пять штук за вызов просят, ироды! Настя плачет, у неё сапоги последние промокли в коридоре… Марин, ну сердце-то у тебя есть или камень вместо него?!
— Сапоги ты обещал ей купить еще два месяца назад, Виталь. Вот и изыщи возможность. А деньги на сантехника возьми из тех… ну, что ты на интернет в прошлую среду «закидывал». Помнишь?
Она спокойно заблокировала его номер. Следом посыпались звонки от матери. Марина ответила только через час.
— Марина! Как ты могла детей в таком бардаке бросить? — Надежда Петровна едва дышала. — У Виталика давление под двести, криз! Игорек приехал помогать… они там… ну, подрались в итоге из-за бутылки! Настенька бьется в настоящей истерике! Ты мать или кто ты после этого?! У нас в роду таких не было!
— Я человек, который просто хочет выжить и не сойти с ума, мама. Помогай им сама, раз ты так ратуешь за «женскую долю». Ты же у нас мастер сглаживать углы — вот и вперед!
— Ты злая… сухарь бесчувственный… Все соседи узнают, какая ты дочь неблагодарная!
Через две недели пришло СМС с незнакомого номера. Это был Кирилл:
«Мам, батя ноут твой старый в ломбард сдал. Говорил — на еду, а сам с дядей Игорем три дня сидят, не выходят из кухни. Насте реально нечего есть, в холодильнике пусто. Я на склад пошел, овощи по ночам разгружаю, чтобы хоть на булку хлеба заработать. Прости меня за те слова. Помоги нам, пожалуйста.
Марина тяжело вздохнула, чувствуя, как привычная жалость пытается пустить корни, но вовремя обрубила её. Она встретилась с сыном в небольшом кафе. Кирилл выглядел ужасно.
— Я помогу тебе и Насте, Кирилл. Я сняла небольшую квартиру, двухкомнатную. Там чисто, светло, есть нормальная плита. Переезжайте ко мне. Но условие у меня только одно. И оно не обсуждается.
— Какое?
— Вашего отца в вашей жизни больше не будет. И бабушки с её сказками про «терпение» — тоже. Только учеба, только работа, мои правила и полная трезвость! Согласны? Или остаетесь с ним?
Кирилл долго молчал, опустив голову.
— А как же он… Он же пропадет совсем один. Грязью зарастет, или сгорит по пьяни.
— Он пропал много лет назад, Кирилл, когда первый раз решил, что бутылка важнее семьи. Просто мы все эти годы зачем-то делали вид, что все хорошо. Выбирай сейчас: или ты идешь ко дну вместе с ним, или мы вместе выплываем. Другого шанса не будет.
На следующее утро дети, собрав свои нехитрые пожитки, переехали. Виталий в этот момент даже не заметил их ухода — он находился в очередном глубоком «забытьи» вместе с дружком.
Процесс развода и раздела имущества был долгим и грязным. Виталий приходил к ней на работу, орал под дверями новой квартиры, угрожал «сжечь всё к чертям», но Марина была непреклонна. Квартиру продали, Виталик получил свою часть и навсегда исчез из жизни теперь уже бывшей семьи.
