– Что случилось? – спросил Стас, глядя куда-то в сторону. – Ты же сама говорила, что тебе нужна помощь. Что одной тяжело после операции.
– Помощь — это одно, — сказала Ульяна спокойно, хотя внутри всё ещё дрожало. — А приходить каждый день без предупреждения, переставлять мою посуду, выкидывать мои специи, потому что «они старые», перевешивать занавески, потому что «эти слишком яркие» … Это уже не помощь, Стас.
Стас наконец посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то среднее между виноватостью и раздражением — знакомая смесь, которая появлялась каждый раз, когда разговор касался его матери.
– Мама не со зла, Ульяна. Она просто… переживает. Хочет, чтобы тебе было удобно. Чтобы всё было по-человечески.
– По-человечески — это когда спрашивают, — Ульяна говорила медленно, словно объясняла ребёнку. — Когда звонят и говорят: «Можно зайти?» А не когда открывают дверь своим ключом в половине одиннадцатого утра, пока я ещё в халате пью кофе.
Стас провёл рукой по волосам — жест, который всегда выдавал его растерянность.
– Я ей ключ дал на всякий случай, — признался он. — Когда ты лежала в больнице. Вдруг что-то понадобится, вдруг плохо станет…
– Я понимаю, — Ульяна кивнула. — Тогда — да. Тогда это было правильно. Но я уже дома. Уже три недели дома. И я выздоравливаю. Сама. А ключ… ключ пора забрать.
Стас долго молчал. Потом тихо, почти шёпотом:
– Она обидится.
– Пусть обидится, — Ульяна пожала плечами. — Лучше пусть обидится она, чем я каждый день буду чувствовать себя гостьей в собственной квартире.
Он хотел что-то возразить, но в этот момент в коридоре раздался звук поворачиваемого ключа. Оба замерли.
Дверь открылась мягко, без стука. В прихожей появилась Галина Петровна — невысокая, аккуратная, в тёмно-синем пальто и с большой хозяйственной сумкой в руке. От неё сразу потянуло запахом свежей выпечки и лёгкими духами «Красная Москва».
– Добрый день, детки, — голос у неё был тёплый, почти ласковый. — Я тут пирожки с капустой испекла, Ульяна любит… Ой, а вы чего такие серьёзные?
Она поставила сумку на пол и начала расстёгивать пальто, будто собиралась остаться надолго.
Ульяна посмотрела на мужа. Тот отвёл взгляд.
– Галина Петровна, — Ульяна сделала шаг вперёд, — здравствуйте. Мы как раз говорили о том, что вам больше не нужно приходить каждый день.
Галина Петровна замерла, пальто осталось на одном плече.
– То есть как это — не нужно? — она посмотрела на сына, ища поддержки. — Стасик?
Стас кашлянул.
– Мам… Ульяна считает, что… что ей нужна самостоятельность. Что мы слишком… вмешиваемся.
– Вмешиваемся? — Галина Петровна медленно сняла пальто и аккуратно повесила его на вешалку. Движения у неё были неторопливые, выверенные. — Я вмешиваюсь, когда мою посуду после твоей операции? Когда привожу продукты, потому что ты на диете сидишь и сама ничего не можешь купить тяжёлое? Когда слежу, чтобы ты лекарства вовремя пила?
Ульяна почувствовала, как в груди закипает знакомое раздражение — горячее, тяжёлое.
– Я благодарна за всё, что вы сделали, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Правда благодарна. Но теперь я справляюсь. И я хочу, чтобы в мою квартиру входили только по приглашению. Как и в любую другую.
Галина Петровна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на сына.
– Стас, ты тоже так считаешь?
Стас открыл рот, закрыл, снова открыл.
– Мам, я… мы просто хотим немного пространства. Чтобы самим всё наладить.
– Пространства, — повторила Галина Петровна, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Я поняла.
Она взяла сумку с пирожками, которую только что поставила, и повернулась к двери.
– Тогда я, пожалуй, пойду. Не буду мешать вашему… пространству.
– Галина Петровна, — Ульяна шагнула следом, — подождите. Пирожки оставьте, пожалуйста. Мы их с удовольствием съедим.
Но свекровь уже открывала дверь.
– Нет-нет, — сказала она мягко, но с той самой стальной ноткой, которую Ульяна научилась узнавать. — Это вам. Ешьте на здоровье. А я пойду. У меня дома тоже дел много.
Дверь закрылась тихо. Почти бесшумно.
Ульяна стояла посреди прихожей и чувствовала, как по спине медленно ползёт холодок. Не от сквозняка. От предчувствия.
– Она вернёт ключ? — спросила она, не оборачиваясь.
Стас долго молчал.
– Не знаю, — наконец ответил он. — Но надеюсь.
Прошла неделя.
Сначала было тихо. Слишком тихо.
Ульяна даже начала думать, что разговор подействовал. Она вставала по утрам, варила себе кофе в любимой старой турке, которую Галина Петровна называла «допотопной», включала музыку и наслаждалась тишиной собственной кухни. Впервые за много месяцев тишина не казалась ей пустотой — она казалась свободой.
Но в субботу утром всё изменилось.
Она проснулась от звука работающего пылесоса.
Сначала подумала, что ей снится. Потом открыла глаза и поняла — нет, не снится.
Пылесос гудел в гостиной.
Ульяна накинула халат и вышла в коридор.
Галина Петровна, в фартуке и с платком на голове, водила трубкой пылесоса под диваном. На журнальном столике уже стояла открытая банка с мастикой для мебели и тряпки.
– Доброе утро, — сказала свекровь, не отрываясь от дела. — Я думала, ты ещё спишь. Решила пока начать с гостиной. Тут такая пыль накопилась…
Ульяна почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Галина Петровна… — голос у неё сел. — Как вы сюда попали?
Свекровь наконец выпрямилась, выключила пылесос.
– Как обычно, — ответила она спокойно. — Ключом.
– Мы же договаривались…
– Мы договаривались, что я не буду приходить каждый день, — Галина Петровна посмотрела на неё с лёгким удивлением. — А сегодня суббота. Выходной. Я подумала — помогу, пока Стасик на работе, а ты отдыхаешь. Что тут такого?
Ульяна закрыла глаза на секунду. Сосчитала до семи.
– Всё дело в том, — сказала она медленно, — что я не просила вас приходить сегодня. И я не хочу, чтобы в мою квартиру входили без моего разрешения. Даже если это делается из лучших побуждений.
Галина Петровна сложила руки на груди.
– То есть ты хочешь, чтобы я стояла под дверью и ждала, пока ты соизволишь открыть?
– Я хочу, чтобы вы звонили заранее, — Ульяна смотрела прямо в глаза свекрови. — Как делают все нормальные люди.
Повисла тишина. Очень тяжёлая.
Потом Галина Петровна кивнула — коротко, резко.
– Хорошо. Я поняла.
Она сняла фартук, аккуратно сложила его, убрала в свою сумку. Собрала тряпки, банку с мастикой.
– Тогда я пойду, — сказала она. — Раз я здесь лишняя.
Ульяна хотела сказать что-то смягчающее, но слова застряли в горле.
Когда дверь за свекровью закрылась, Ульяна подошла к ней и повернула замок. Потом ещё раз проверила.
Вечером она встретила Стаса в коридоре уже с другим выражением лица.
– Она опять приходила, — сказала Ульяна без предисловий. — Своим ключом. Убиралась.
Стас устало потёр виски.
– Я поговорю с ней.
– Ты уже говорил, — напомнила Ульяна. — И я тоже говорила. А толку?
– Она не со зла, Уль…
– Я устала это слышать, — перебила она. — Не со зла. Из любви. Из заботы. Но мне от этого не легче. Мне нужно, чтобы в мой дом входили только тогда, когда я этого хочу. И точка.
Стас долго смотрел на неё.
– Что ты предлагаешь?
Ульяна глубоко вдохнула.
– Поменять замки. И сказать ей об этом прямо. Без намёков.
Стас побледнел.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он опустился на пуфик в прихожей, будто ноги перестали держать.
– Она никогда мне этого не простит.
– А я, — тихо спросила Ульяна, — должна простить, что меня вытесняют из собственной квартиры?
Стас молчал долго. Очень долго. Потом поднял голову.
– Хорошо, — сказал он почти шёпотом. — Давай поменяем замки.
Ульяна почувствовала, как внутри что-то отпустило. Не до конца. Но хотя бы начало отпускать.
Она ещё не знала, что самое трудное будет впереди.
– Стас, ты обещал поговорить с ней ещё раз, – Ульяна говорила тихо, но в голосе уже не было прежней усталости, только спокойная, почти холодная решимость. – А вместо этого она снова пришла. С ключом. В восемь утра в воскресенье.
Они сидели на кухне при свете одной настольной лампы. За окном уже стемнело, а Стас всё ещё был в той же рубашке, в которой ушёл утром на работу. Он выглядел человеком, который весь день пытался удержать в руках разбегающийся песок.
– Я говорил, – он поднял взгляд, и в глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. – Вчера вечером звонил. Сказал прямо: «Мама, отдай, пожалуйста, ключ. Мы хотим жить самостоятельно». Она ответила, что ключ – это на всякий случай. Что она не собирается злоупотреблять. Что просто… переживает.
Ульяна медленно провела пальцем по краю чашки с остывшим чаем.
– Переживает, – повторила она без выражения. – А я уже не переживаю. Я злюсь. И это чувство мне не нравится, Стас. Я не хочу злиться на твою маму. Но она не оставляет мне выбора.
Стас откинулся на спинку стула, закрыл глаза.
– Я знаю, что виноват. Я должен был забрать ключ сразу. В тот же вечер, после первого разговора. Но… – он развёл руками. – Она моя мама. Когда она смотрит на меня вот этими глазами и говорит: «Ты меня выгоняешь, как чужую», у меня внутри всё переворачивается.
Ульяна молчала несколько секунд. Потом встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.
– Я тоже чья-то дочь, – сказала она, не оборачиваясь. – И моей маме тоже больно, когда я болею. Но она не приходит без звонка. Не переставляет мою мебель. Не выкидывает мои вещи. Потому что знает: это моя жизнь. Моя квартира. Мои правила.
Стас подошёл сзади, осторожно положил руки ей на плечи. Ульяна не отстранилась, но и не расслабилась.
– Завтра я заберу ключ, – сказал он тихо. – Обещаю. Даже если придётся… поссориться по-настоящему.
– Нет, – Ульяна повернулась к нему лицом. – Не надо забирать. Надо менять замки. Сегодня же. Пока она не решила, что «на всякий случай» можно прийти ещё раз.
Стас смотрел на неё долго, словно пытался найти в её глазах хоть каплю сомнения. Не нашёл.
– Хорошо, – наконец произнёс он. – Я сейчас позвоню слесарю. Знаю одного, он работает допоздна.
Ульяна кивнула.
– А я пока соберу вещи, которые она переставляла. Хочу вернуть всё на свои места. До того, как придёт новый замок.
Они работали молча и слаженно, как люди, которые долго откладывали неизбежное.
Слесарь приехал через сорок минут – невысокий крепкий мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородой и спокойным взглядом профессионала, который за день видит десятки семейных драм.
– Два замка? – уточнил он, осматривая дверь.
– Да, – ответил Стас. – Один основной, один дополнительный. Надёжные.
Мастер кивнул, не задавая лишних вопросов. Пока он работал, Ульяна сидела на диване в гостиной и перебирала старые фотографии. На одной из них – она и Стас в день свадьбы, оба смеются, оба ещё не знают, что через пять лет им придётся выбирать между «моя мама» и «моя жена».
Когда слесарь закончил, протянул Стасу два комплекта ключей.
– Готово. Теперь без этих ключей никто не войдёт. Даже если у кого-то остался старый – он уже не подойдёт.
Стас расплатился, поблагодарил. Дверь закрылась за мастером.
Ульяна подошла, взяла один комплект из рук мужа, подержала в ладони, словно проверяя вес.
– Теперь моя очередь, – сказала она.
Она взяла телефон, набрала номер Галины Петровны. Гудки шли долго. Наконец трубку сняли.
– Алло? – голос свекрови звучал настороженно.
– Галина Петровна, это Ульяна, – начала она спокойно. – Мы только что поменяли замки. Старый ключ больше не работает.
Повисла тишина. Такая долгая, что Ульяна даже подумала – связь оборвалась.
– То есть… вы меня выгнали? – наконец спросила Галина Петровна. Голос дрогнул только на последнем слове.
– Нет, – ответила Ульяна. – Я вас не выгоняю. Я просто устанавливаю правило: в мой дом можно приходить только тогда, когда я или Стас вас приглашаем. Если вам нужно что-то передать – звоните заранее. Если хотите увидеться – договаривайтесь. Как со всеми взрослыми людьми.
– А Стас… он согласен? – в голосе появилась надежда.
Ульяна посмотрела на мужа. Тот стоял рядом, бледный, но кивнул.
– Да, – сказала Ульяна. – Мы оба согласны.
Снова тишина.
– Я… поняла, – тихо произнесла Галина Петровна. – Тогда… спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – ответила Ульяна и положила трубку.
Она ждала, что сейчас разрыдается, или разозлится, или начнёт себя корить. Но ничего такого не случилось. Внутри было странно пусто и в то же время – удивительно легко.
Стас подошёл, обнял её сзади.
– Прости, – прошептал он ей в волосы. – Прости, что довёл до такого.
– Это не ты довёл, – Ульяна повернулась, взяла его лицо в ладони. – Это мы оба слишком долго молчали. Теперь будем говорить. И слушать.
Он кивнул, прижался лбом к её лбу.
– Я боюсь, что она теперь вообще перестанет с нами общаться.
– Может, и перестанет на какое-то время, – Ульяна не стала его успокаивать ложью. – Но, если она действительно любит тебя – она найдёт способ быть рядом, не разрушая наш дом. А если нет… тогда это уже её выбор.
Они стояли так долго, обнявшись посреди прихожей, где ещё пахло свежим металлом новых замков. А потом зазвонил телефон Стаса. Он посмотрел на экран – мама. Ульяна мягко отстранилась.
– Ответь.
Стас глубоко вдохнул, нажал кнопку приёма.
– Мам?
Голос Галины Петровны в трубке звучал непривычно тихо, почти смиренно.
– Стасик… я тут подумала. Может, вы в субботу придёте ко мне на обед? Я не буду ничего переставлять. Обещаю. Просто… посидим. Поговорим.
Стас посмотрел на Улю.
Она чуть заметно кивнула.
– Придём, – сказал он. – Обязательно придём.
Когда он положил трубку, в глазах у него стояли слёзы.
– Она не кричала, – прошептал он. – Не обвиняла. Просто… пригласила.
Ульяна улыбнулась – впервые за весь вечер по-настоящему.
– Значит, услышала.
Но в глубине души она понимала: это только начало. Самое трудное – научиться быть рядом, не наступая друг другу на границы. И этот путь им ещё только предстояло пройти. Вместе.
– Стасик, проходи, проходи, – Галина Петровна открыла дверь широко, словно хотела показать, что ничего не держит за ней. – Ульяна, здравствуй. Я так рада вас видеть.
Ульяна шагнула через порог и почувствовала знакомый запах – корица, ваниль, чуть подгоревшее тесто. Запах дома Галины Петровны, который когда-то казался ей уютным, а потом начал ассоциироваться с вторжением.
– Добрый день, – ответила она спокойно и протянула небольшой свёрток. – Вот, пирожное из той кондитерской на углу. Вы же говорили, что любите с вишней.
Галина Петровна взяла свёрток обеими руками, будто это был хрупкий подарок.
– Спасибо, детка. Очень мило с твоей стороны.
Они прошли в маленькую кухню. Стол уже был накрыт – салат «Оливье» в хрустальной миске, заливное, горячие пирожки с мясом, компот в графине. Всё, как всегда, только без той привычной суеты и без фраз «а почему ты не ешь больше?».
Стас сразу сел, потянулся к пирожкам. Ульяна осталась стоять у окна, глядя на старый двор с качелями и облупившейся беседкой.
– Садись, Ульяна, – мягко сказала свекровь. – Не стой в дверях, как гость случайный.
Ульяна села. Напротив неё Галина Петровна сложила руки на столе и долго смотрела на невестку, не отводя глаз.
– Я долго думала, – начала она наконец. – После того нашего разговора по телефону. Ночами не спала почти. Всё прокручивала в голове.
Стас замер с пирожком в руке.
– И что ты решила, мам?
– Решила, что была не права. Совсем не права.
Ульяна медленно подняла взгляд.
Галина Петровна вздохнула – глубоко, с дрожью.
– Когда Стасик маленький был, я всё решала за него. Что надеть, с кем дружить, куда поступать. Думала – я же лучше знаю. А потом он вырос, женился… и я вдруг поняла, что он уже не мой маленький мальчик. А я всё равно продолжала. Привыкла. Страшно стало отпускать.
Она помолчала, глядя в свою тарелку.
– А когда ты заболела, Ульяна… я испугалась по-настоящему. Вдруг с тобой что-то случится – и Стасик один останется. Вдруг я не успею помочь. Вот и полезла со своей заботой, как с топором. Думала – чем больше сделаю, тем нужнее буду.
Ульяна почувствовала, как в горле встал ком. Не от обиды – от чего-то другого, неожиданно тёплого.
– Я не хотела вас вытеснять, – тихо сказала она. – Просто… мне нужно было самой встать на ноги. Самой почувствовать, что я хозяйка в своём доме.
– Знаю, – Галина Петровна кивнула. – Теперь знаю. И про замки… я сначала обиделась ужасно. Думала – всё, вычеркнули меня из жизни. А потом поняла: это не вычеркнули. Это сказали – «пожалуйста, уважай наши границы». И я… я хочу научиться.
Стас потянулся и накрыл ладонью руку матери.
– Мам, мы же не против, чтобы ты приходила. Просто… давай по-другому. Звони. Пиши. Спрашивай. Мы будем рады.
Галина Петровна улыбнулась – впервые за весь обед по-настоящему, без напряжения в уголках губ.
– Хорошо. Буду звонить. И спрашивать. Обещаю.
Она встала, подошла к буфету, достала маленькую коробочку.
– А это вам. Давно хотела отдать, да всё не решалась.
Ульяна открыла коробку. Внутри лежали два ключа – старые, потемневшие от времени, на простом железном кольце.
– Это от моей дачи, – пояснила Галина Петровна. – Там тихо, озеро рядом, лес. Езжайте вдвоём, когда захотите. Без меня. Без гостей. Только вы и тишина. Я туда теперь редко выбираюсь, а место хорошее. Пусть у вас будет.
Ульяна посмотрела на Стаса. Тот кивнул, глаза блестели.
– Спасибо, – сказала Ульяна и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать свободно даже в присутствии свекрови. – Мы обязательно поедем. И вас возьмём, если сами захотите.
Галина Петровна улыбнулась шире.
– Посмотрим. Может, и поеду. Но только если позовёте.
Они ели молча какое-то время – уже не напряжённо, а просто вкусно. Потом Стас начал рассказывать какую-то историю с работы, Галина Петровна смеялась, Ульяна слушала и вдруг поняла, что впервые за много месяцев не считает минуты до ухода.
Когда они прощались в прихожей, Галина Петровна задержала руку Ули в своей.
– Прости меня, детка, – сказала тихо, почти шёпотом. – Я правда не хотела делать больно.
Ульяна сжала её пальцы в ответ.
– Я знаю. И я тоже простила. Только давайте дальше – по-новому.
– По-новому, – повторила Галина Петровна и кивнула. – Договорились.
Они вышли на улицу. Стас обнял Ульяну за плечи. Холодный ноябрьский ветер гнал по асфальту сухие листья.
– Ну что, – спросил он тихо, – веришь, что всё правда изменится?
Ульяна посмотрела на закрывшуюся за ними дверь подъезда.
– Не знаю, – честно ответила она. – Но сегодня было по-другому. И это уже немало.
Стас прижал её к себе сильнее.
– Тогда будем смотреть, что будет дальше. Вместе.
Они пошли к машине медленно, не торопясь. В кармане у Ули тихо позвякивали ключи от дачи – маленькое обещание тишины, которую они наконец-то могли разделить только вдвоём.
А дома, когда они вошли в свою квартиру, Ульяна не стала проверять замки. Впервые за долгое время ей не понадобилось убеждаться, что дверь надёжно закрыта. Потому что теперь она знала: входить сюда будут только те, кого она сама впустит. И это ощущение оказалось дороже любых слов.
Она сняла пальто, повесила его на вешалку и улыбнулась мужу.
– Чай будешь?
– Буду, – ответил Стас и пошёл за ней на кухню.
Обычный вечер. Обычный чай. Обычная жизнь. Только теперь – их собственная.
