— Катюша, — начала было Светлана Павловна привычным, чуть жалобным тоном, который столько лет безотказно действовал на сына.
— Не надо «Катюша», — мягко, но окончательно перебила её бывшая невестка. — Я уже пять лет не ваша невестка. И не ваша подопечная.
В трубке повисла тишина. Только очень слабый, едва различимый гул городской АТС где-то на другом конце провода.
Светлана Павловна опустилась на край кухонного табурета. Пальцы, державшие телефон, слегка дрожали.
— Я думала… думала, что мы всё-таки родные люди, — произнесла она наконец, стараясь, чтобы голос звучал достойно. — После всего, что было…
— После всего, что было, — повторила Катя, и в этих четырёх словах не было ни злости, ни сарказма — только усталое, очень взрослое спокойствие. — Вы сами выбрали, кем нам быть после развода. Чужими. Совсем чужими.
Светлана Павловна закрыла глаза. Перед внутренним взором мгновенно возникла та самая сцена — кухня в их старой квартире на окраине, Дима сидит за столом, опустив голову, а она, мать, стоит у плиты и говорит, говорит, говорит… Говорит то, что, как ей тогда казалось, обязан сказать каждый нормальный родитель.
«Она тебя не уважает… Она тобой пользуется… Посмотри, как она общается с матерью… Разве это семья? Разве так строят жизнь?..»
Слова казались тогда правильными, единственно возможными. Она была уверена, что спасает сына. Что открывает ему глаза.
А он слушал. Молчал. Потом встал. И ушёл. Не хлопнув дверью — просто ушёл. Через три месяца подал на развод.
Теперь вот уже шестой год пошёл.
— У меня операция через две недели, — сказала Светлана Павловна тихо, почти шёпотом. — Серьёзная. Сустав. Я не смогу сама…
— Я знаю, — ответила Катя. — Дима мне рассказал.
Сердце ёкнуло болезненно, с каким-то странным облегчением.
— Значит, он всё-таки…
— Рассказал, да. Но помощи от меня вы не просите. Вы требуете. Это разные вещи.
Светлана Павловна почувствовала, как щёки начинают гореть.
— Я просто хотела узнать… вдруг у тебя есть возможность… хотя бы первые дни после больницы…
— У меня трое детей, Светлана Павловна. Трое. Младшему два года и восемь месяцев. Я работаю на полторы ставки, потому что у мужа сейчас очень тяжёлый проект, он почти не бывает дома. У меня нет «возможности» приезжать к вам каждое утро варить кашу и менять памперсы вашему коту.
Последняя фраза прозвучала неожиданно жёстко. Светлана Павловна даже отстранила трубку от уха на несколько сантиметров.
— Я не просила тебя грубить, — сказала она с достоинством.
— А я не просила вас разрушать мой брак. Но вы это сделали. Очень талантливо, надо отдать должное.
Повисла новая пауза — длинная, вязкая.
— Ты до сих пор считаешь, что это я виновата? — спросила наконец Светлана Павловна почти беззвучно.
— Нет, — ответила Катя неожиданно спокойно. — Теперь я так не считаю. Теперь я считаю, что Дима виноват. Он взрослый мужчина. Он мог сказать вам «нет». Мог сказать «хватит». Мог встать и уйти из кухни, когда вы в очередной раз начинали «разговор по душам». Но он сидел и кивал. И кивал. И кивал. Пока не осталось ничего, что можно было бы спасти.
Светлана Павловна почувствовала, как в горле образуется ком.
— Он был… слабый, — выдавила она.
— Нет. Он был ваш. Полностью ваш. И это было удобно. Пока было удобно.
В трубке послышался детский плач — далёкий, но отчётливый.
— Мне нужно идти, — сказала Катя. — Артём проснулся.
— Подожди… — Светлана Павловна вдруг запаниковала. — Катя, подожди хоть минуту…
— Я не могу ждать минуту. У меня нет лишней минуты. И у вас, видимо, тоже её не было, когда вы звонили мне в девять вечера в будний день и начинали разговор с упрёков, что я «не умею держать мужа».
— Я не…
— Вы именно это и говорили. Слово в слово. Я до сих пор помню.
Щелчок. Гудки.
Светлана Павловна долго сидела неподвижно, глядя на старенький радиотелефон в своей руке. Потом медленно положила его на стол.
В кухне было тихо. Только тикали настенные часы — те самые, с кукушкой, которые Дима когда-то привёз из Германии. Кукушка уже давно не работала, но выбрасывать её почему-то не поднималась рука.
Она встала, подошла к окну. За стеклом — типичный мартовский вечер: мокрый асфальт, жёлтые пятна фонарей, голые ветки, которые бьются о фонарный столб, как будто просят выпустить их из зимы.
Телефон снова ожил. Дрожащей рукой она взяла трубку, надеясь…
— Мам, это я, — голос Димы был усталый, но спокойный. — Катя мне только что звонила. Сказала, что ты просила её помочь после операции.
Светлана Павловна сглотнула.
— Я просто спросила… вдруг…
— Мам, — перебил сын тихо, но очень твёрдо. — Мы с Настей говорили. Мы не сможем тебя забирать из больницы и сидеть с тобой первые дни. У Насти сейчас дедлайн по диссертации, у меня два крупных проекта горят, дедлайн через три недели. Мы физически не вытянем.
Она молчала.
— Я оплачу тебе сиделку на первые десять дней, — продолжал Дима тем же ровным голосом. — Хорошую. С рекомендациями. Потом, когда станет легче, я приеду сам, привезу продукты, посижу вечер. Но жить у тебя никто не сможет. Ни я, ни Катя, ни Настя.
— Ты… уже живёшь с ней? — вырвалось у Светланы Павловны прежде, чем она успела себя остановить.
Короткая пауза.
— Да, — ответил Дима. — Уже полтора года. Мы поженились в сентябре. Тихо. Только близкие.
Светлана Павловна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась спиной к холодной стене.
— Ты не сказал мне…
— Я собирался сказать. Потом. Когда всё немного уляжется.
— Понятно, — прошептала она.
— Мам… — в голосе сына появилась тень боли. — Я не хочу ссориться. Правда. Но я больше не могу жить так, чтобы каждое моё решение сначала согласовывалось с тобой. И чтобы потом мне объясняли, почему оно неправильное.
Она молчала.
— Я пришлю завтра контакты сиделки. И деньги переведу заранее. Хорошо?
— Хорошо, — одними губами ответила Светлана Павловна.
— Тогда до завтра. Береги себя.
Гудки.
Она медленно опустилась на пол — прямо там, где стояла, у кухонного окна. Села, прижавшись затылком к батарее. Холодный металл обжёг кожу, но она даже не пошевелилась.
В голове крутилось только одно:
«Обе семьи отказались».
И ещё — горькое, запоздалое осознание:
«Я думала, что спасаю сына. А на самом деле я его потеряла. Совсем».
За окном пошёл мелкий, противный дождь со снегом.
А в квартире было тихо. Очень тихо.
Светлана Павловна проснулась оттого, что кто-то осторожно постучал в дверь. Не резко, не требовательно — именно осторожно, почти виновато. Она лежала несколько секунд, пытаясь понять, где находится и почему так болит поясница. Потом вспомнила: вчера так и не встала с пола, уснула прямо у батареи, свернувшись калачиком, как в детстве, когда пряталась от грозы под одеялом.
Стук повторился.
Она медленно поднялась, придерживаясь за подоконник. Ноги затекли, в коленях хрустнуло. Дверной глазок показал знакомую фигуру — соседка сверху, Тамара Ивановна, с пакетом в руках.
Светлана Павловна открыла.
— Доброе утро, Светлана Павловна, — Тамара Ивановна говорила тихо, словно боялась разбудить кого-то ещё в доме. — Я вчера вечером видела, как у вас свет горел до трёх. Думала, может, плохо вам… Принесла творожную запеканку, только из духовки. Ешьте тёпленькую.
Светлана Павловна посмотрела на пакет, на румяную корочку, видневшуюся через прозрачную крышку контейнера. В горле встал ком.
— Спасибо, Тамар… — голос сорвался. Она отвернулась, чтобы скрыть глаза.
Тамара Ивановна не стала задавать вопросов. Просто шагнула внутрь, поставила контейнер на стол, достала из пакета маленькую баночку мёда и веточку сушёной мяты.
— Это вам на чай. Успокаивает. А я пойду, не буду мешать. Если что — стучите в батарею, я услышу.
Дверь закрылась мягко, без щелчка.
Светлана Павловна осталась стоять посреди кухни. Запах тёплого творога медленно растекался по комнате — домашний, настоящий, такой, какого в её квартире не было уже давно. Она подошла к столу, открыла контейнер. Оттуда поднялся пар, нежный, сладковатый.
Слёзы капнули прямо на золотистую корочку.
Она не стала вытирать их. Просто села и стала есть маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса, но заставляя себя проглатывать. Потому что, если не есть — значит сдаться. А сдаваться она пока не собиралась.
Через час позвонил Дима.
— Сиделку нашёл. Зовут Ольга Сергеевна, пятьдесят два года, двадцать лет стажа, специализируется на послеоперационном уходе при эндопротезировании. Завтра в шестнадцать ноль-ноль приедет познакомиться. Я ей уже всё рассказал. Деньги перевёл на карту — хватит на две недели, если понадобится дольше, скажешь.
— Хорошо, — ответила Светлана Павловна. Голос звучал ровно. Слишком ровно.
— Мам… ты в порядке?
Она посмотрела на недоеденную запеканку.
— В полном.
— Я… — Дима замялся. — Я хотел приехать сегодня вечером, но у нас с Настей встреча с научным руководителем. Она защиту переносить не может. Можно я в субботу?
— Можно, — сказала она. — В субботу хорошо.
— Тогда до субботы. Береги себя.
Она положила трубку первой.
Потом долго сидела, глядя в одну точку. В голове крутились обрывки разговоров — её собственных, Катюшиных, Диминых. Всё, что она когда-то говорила уверенно, теперь казалось чужим, произнесённым кем-то другим.
«Она тебя использует… Она тобой манипулирует… Она никогда не будет тебя уважать…»
А что уважала она сама?
Светлана Павловна встала, подошла к серванту. Там, за стеклом, стояла фотография — свадьба Димы и Кати. Они смеются, молодые, счастливые, она стоит рядом, обнимает их обоих за плечи. На её лице — гордость. Искренняя.
Она достала фотографию, провела пальцем по стеклу. Пыльное.
Потом открыла нижний ящик, вытащила старую коробку из-под обуви. Там лежали письма, открытки, детские рисунки Димы, первые фотографии внуков — те самые, которые Катя присылала ей в первые два года после развода. Потом перестала.
Светлана Павловна долго перебирала бумаги. Нашла одну открытку — новогоднюю, пять лет назад. Катин почерк, аккуратный, чуть наклонённый.
«Дорогая Светлана Павловна! Пусть в Новом году у Вас будет поменьше тревог, побольше тепла, и чтобы Дима почаще звонил Вам просто так, без повода. Обнимаем, Катя, Дима и наш маленький комочек (пока ещё тайна)».
Подпись — три сердечка.
Светлана Павловна закрыла коробку. Поставила фотографию обратно в сервант. Только теперь — лицом наружу, а не вглубь, как раньше.
Вечером она сама позвонила Ольге Сергеевне.
— Здравствуйте. Меня зовут Светлана Павловна. Мне сказали, что вы будете у меня после операции…
Голос в трубке оказался низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой курильщика.
— Здравствуйте, Светлана Павловна. Дима уже всё рассказал. Не волнуйтесь, я приеду завтра в четыре, посмотрим, что и как. Если что-то понадобится заранее — звоните. Я на связи круглосуточно.
— Спасибо, — тихо сказала Светлана Павловна. — И… извините, что доставляю хлопоты.
— Это не хлопоты, — ответила женщина просто. — Это работа. И я её люблю.
После этого разговора стало чуть легче дышать.
Ночь прошла беспокойно. Снился Дима — маленький, лет пяти, стоит в дверях и спрашивает: «Мам, а почему ты всё время сердишься на Катю?» Она хотела ответить, но проснулась от собственного всхлипа.
Утром она заставила себя встать, принять душ, переодеться в чистое. Сварила кофе — настоящий, молотый, а не растворимый. Выпила маленькими глотками, глядя в окно.
В половине четвёртого позвонила в дверь Ольга Сергеевна.
Высокая, крепкая, коротко стриженные седеющие волосы, добрые глаза за стеклами тонких очков. В руках — большая сумка-холодильник и пакет с аптечными принадлежностями.
— Ну здравствуйте, Светлана Павловна, — улыбнулась она. — Давайте знакомиться по-человечески. Можно просто Ольга.
Они сели за стол. Ольга не торопилась, не суетилась. Просто слушала, пока Светлана Павловна рассказывала — про операцию, про то, что боится боли, про то, что дома одна, про сына, который приедет только в субботу.
— Всё понятно, — кивнула Ольга, когда та замолчала. — Боль будет, но мы её контролируем. Главное — не терпеть геройски, а сразу говорить. Я буду рядом первые дни полностью, потом по сменам, если понадобится. Договорились?
— Договорились, — Светлана Павловна вдруг почувствовала, как отпускает что-то внутри. Не всё. Но хотя бы самое тяжёлое.
Ольга открыла сумку, достала маленькую коробочку.
— Это мой талисман, — сказала она, показывая крошечного глиняного ангела. — Езжу с ним уже пятнадцать лет. Говорят, помогает. Держите, пока я у вас. Пусть постоит на подоконнике.
Светлана Павловна взяла фигурку. Тёплая.
— Спасибо.
Вечером, когда Ольга ушла (обещала вернуться завтра к десяти утра с вещами), Светлана Павловна снова подошла к серванту. Достала ту самую фотографию со свадьбы. Поставила её на столик у кровати — так, чтобы видеть, лёжа.
Потом открыла телефон. Долго смотрела на последнее сообщение от Кати — то самое, пятилетней давности, с тремя сердечками.
Пальцы замерли над клавиатурой.
«Катя, здравствуй. Я не прошу прощения — понимаю, что это слово сейчас звучит пусто. Просто хочу сказать, что операция через десять дней. И что я… рада, что у тебя всё хорошо. Правда рада. Три ребёнка — это большое счастье. Береги их. И себя».
Она нажала «отправить» прежде, чем успела передумать.
Ответ пришёл через сорок минут.
«Здравствуйте, Светлана Павловна. Спасибо за слова. Выздоравливайте, пожалуйста. Если что-то понадобится из детских вещей или игрушек на время реабилитации — скажите, привезу. Дети растут быстро, у нас много остаётся хорошего.»
Ни одного упрёка. Ни одного «а помнишь, как ты…».
Просто человеческое.
Светлана Павловна положила телефон на грудь и закрыла глаза.
За окном шёл снег — уже настоящий, зимний, крупный. Он падал молча, укрывая всё вокруг белым, чистым, новым.
Операция прошла лучше, чем все боялись. Ольга Сергеевна оказалась не просто сиделкой — человеком, который умеет быть рядом так, что боль становится меньше, а одиночество отступает. Она не сюсюкала, не навязывала ненужных разговоров, но всегда знала, когда именно нужно подать воды, поправить подушку или просто посидеть молча у кровати, пока Светлана Павловна смотрит в потолок и пытается собрать себя по кусочкам.
На пятый день после выписки Дима приехал один. Без предупреждения. Просто позвонил в домофон в половине восьмого вечера.
Светлана Павловна открыла дверь в домашнем халате, с ещё не убранными после обеда волосами. Ольга как раз собиралась уходить — её смена заканчивалась в восемь.
— Здравствуй, сын, — сказала она тихо.
Дима стоял на пороге с большим пакетом из супермаркета и букетом белых хризантем — тех самых, которые она всегда любила больше всех цветов.
— Привет, мам.
Он шагнул внутрь, поставил пакет на пол, аккуратно обнял её — осторожно, помня про свежий шов. Она почувствовала запах его одеколона — нового, незнакомого. От этого запаха защемило сердце.
Ольга молча кивнула Диме, собрала свои вещи.
— Я завтра в девять, Светлана Павловна. Если ночью что-то понадобится — звоните сразу.
— Спасибо, Оленька, — ответила та искренне.
Когда дверь за сиделкой закрылась, в квартире стало очень тихо.
Дима прошёл на кухню, начал разбирать продукты: куриный бульон домашнего приготовления (видимо, Настя варила), творог, йогурты без сахара, свежие овощи, баночка мёда, апельсины.
— Настя передавала, — сказал он, не оборачиваясь. — Сказала, что бульон надо есть тёплым, маленькими порциями. И чтобы ты не спорила.
Светлана Павловна улыбнулась уголком губ.
— Передай ей спасибо. Большое.
Он наконец повернулся. Посмотрел на неё внимательно, долго.
— Ты похудела.
— Ты тоже, — ответила она. — Глаза уставшие.
Дима кивнул, словно соглашаясь с очевидным.
Они сели за стол. Не на кухне — в комнате, где стояло старое кресло-качалка, в котором она когда-то качала его ночами. Он придвинул второе кресло, сел напротив.
— Я долго думал, — начал он тихо. — Очень долго. После того, как ты позвонила Кате… и после того, как она мне рассказала.
Светлана Павловна опустила взгляд на свои руки. Пальцы нервно теребили край халата.
— Я не ждала, что она тебе расскажет.
— Она не хотела сначала. Сказала: «Это ваше с мамой». Но потом… потом передумала. Сказала, что если я не узнаю правду от тебя, то никогда не пойму ничего.
Повисла тишина. Только тикали часы — те самые, с неработающей кукушкой.
— Я не умею извиняться красиво, — продолжила Светлана Павловна, глядя в пол. — И не умею объяснять, почему я тогда… почему я была такой. Мне казалось, что я защищаю тебя. Что вижу то, чего ты не видишь. А на самом деле я просто боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Совсем. И останешься только её.
Дима молчал.
— Я ошиблась, — сказала она почти шёпотом. — Самым страшным образом. Потому что в итоге ты ушёл. И я осталась одна. Совсем одна.
Он протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Ты не одна, мам. Просто… теперь у меня другая жизнь. И я не хочу, чтобы она была построена на том, чтобы постоянно выбирать между тобой и теми, кого я люблю.
Светлана Павловна подняла глаза. В них стояли слёзы — не те, горькие, отчаянные, а другие. Более спокойные.
— Я понимаю. Теперь понимаю.
Дима кивнул.
— Мы с Настей хотим, чтобы ты видела детей. Не часто, не каждый день — но чтобы видела. Чтобы они знали бабушку. Настоящую. Ту, которая когда-то пекла нам самые вкусные пироги с капустой и читала «Незнайку» на ночь.
Она слабо улыбнулась.
— Я помню.
— Но для этого нужно… — он замялся, подбирая слова, — нужно, чтобы ты научилась отпускать. Не контролировать. Не оценивать. Просто быть рядом. Без условий.
Светлана Павловна долго молчала. Потом медленно кивнула.
— Я попробую. Обещаю попробовать.
Он сжал её руку чуть сильнее.
— Этого достаточно. Пока достаточно.
Они просидели так ещё долго — почти до полуночи. Говорили мало. В основном молчали. Но это молчание было уже не тяжёлым, не обвиняющим. Оно было другим — как воздух после долгой грозы.
Когда Дима стал собираться, уже у двери он вдруг остановился.
— Мам… Катя хотела приехать. Но я сказал, что сначала мы с тобой должны поговорить вдвоём. Она поняла. Но просила передать… — он достал из кармана маленький свёрток, — это от неё и от детей.
Светлана Павловна развернула бумагу. Внутри лежала связка разноцветных детских варежек — крошечные, яркие, явно связанные вручную.
— Это старшие связали, — тихо сказал Дима. — Для тебя. Сказали: «Бабушке, чтобы руки не мёрзли после операции».
Она прижала варежки к груди. Слёзы снова потекли — но теперь уже не от боли.
— Передай им… скажи, что бабушка их очень любит. И что она будет стараться быть лучше.
Дима кивнул. Обнял её — уже крепче, увереннее.
— Я приеду в субботу с Настей и младшим. Если ты не против.
— Я очень даже за, — ответила она, впервые за много лет улыбаясь по-настоящему.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо.
Светлана Павловна осталась одна — но уже не в пустоте.
Она прошла в комнату, поставила варежки на тумбочку рядом с фотографией со свадьбы. Рядом с глиняным ангелом от Ольги.
Потом подошла к окну. За стеклом лежал снег — глубокий, пушистый, январский. Фонари отражались в нём мягкими золотыми пятнами.
Она долго стояла так, обнимая себя руками в новых варежках.
В груди было тепло. Не от батареи. От чего-то другого. От того, что впервые за много лет она почувствовала — возможно, ещё не всё потеряно.
Возможно, ещё можно начать заново. Не с нуля. А с того места, где когда-то всё было правильно.
