— Да я сюда не на один денёк приехала! Внуков нянчить собираюсь! — голос Марины Петровны, густой и властный, заполнил всю прихожую, вытесняя даже воздух. Два огроменных чемодана, старомодных, кожзаменительных, загородили проход, как пограничные столбы.
Серёжа стоял спиной к окну, смотрел в сторону, будто надеялся, что стена раздвинется и поглотит его. Алёна же, наоборот, впилась в свекровь взглядом, острым и сухим. Руки сами сжались в кулаки в карманах домашних штанов.
— Мама, ну мы же договаривались — на недельку, пока у вас трубы меняют… — начала она, но голос, против воли, сдал, стал какой-то тонкой, девичьей стрункой.
— Какие трубы, Алёна? Какая неделька? — Марина Петровна отстегнула пуговицы на драповом пальто, взмахнула им, как знаменем, и Сергей автоматически поймал, понёс вешать. — Меня Светка, родная дочь, из дому выживает! Муж у неё новый, «евроремонт» затеяли. «Ты, мам, — говорит, — поживи у Серёжи, они в центре, тебе развлечения». А мне, милая, не развлечений надо, а тишины да покоя. И внуков. Вот вы и дадите.
Последнюю фразу она произнесла, уже обращаясь к сыну, но глазами всё так же держа Алёну. Глаза карие, умные, без единой уступки.
Декабрь за окном был хмурый, бесснежный, грязный. Всё небо затянуто блинчиком низких туч, и в пятиэтажке напротив уже в четыре дня зажигались жёлтые квадраты окон. В их однокомнатной квартирке, наследстве Алёниной бабки, и без того было тесно для двоих — книжки на полу стопками, стол-трансформер, диван, на котором спали. А теперь — вот она, новая мебель, живая, дышащая «Красной Москвой» и мятными леденцами от давления.
— Сергей, — сказала Алёна, и имя прозвучало как щелчок. — Мы поговорим?
Он обреченно кивнул, глядя куда-то в район её подбородка. Марина Петровна фыркнула:
— Идите, идите, шепчитесь. Я пока чайку поставлю, дорогу проложу. Алёна, сахар-то где у тебя? Не в той же банке, что и соль? У вас тут, я посмотрю, всё вперемешку.
И пошла на кухню, привычно, как у себя, отодвигая стулья, открывая шкафчики. Звякнула ложка о дно стеклянной сахарницы.
Алёна потянула Сергея в комнату, притворила дверь, не закрывая до конца.
— Ты слышал? «Внуков дадите». Она что, всерьёз? Она думает, я сейчас ребёнка заведу, чтобы она его тут в тридцати метрах качала?
— Лен, успокойся, — Сергей сел на край дивана, потер ладонями колени. — Она просто в шоке от Светки. Та её действительно выставила, под предлогом ремонта. Мама же всю жизнь в той двушке прожила…
— А я что, не в этой однушке всю жизнь? — прошипела Алёна. — Это мой дом, Серёж! Мой! Бабушка мне его оставила, не тебе, не нам, а мне! Я здесь каждый уголок знаю, каждую трещинку на потолке. И я не хочу, чтобы тут кто-то хозяйничал!
— Она не будет хозяйничать…
— Уже! — Алёна ткнула пальцем в сторону кухни, откуда доносился мерный, властный стук ножа о разделочную доску. — Через пять минут после порога уже режет хлеб по-своему! Ты слепой?
Сергей поднял на неё глаза. Глаза у него были хорошие, серые, усталые. Как у загнанной лошади. Она раньше в этих глазах утонуть могла, а теперь видела только испуг. Не перед ней. Перед матерью.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Выкинул её на улицу? В декабре? Она мне мать, Лен.
— А я тебе кто? — голос у Алёны вдруг сорвался, стал тихим и опасным. — Сожительница? Местная дурочка, у которой крыша над головой есть? Ты год назад говорил, что это наш дом. Наш. А теперь я тут чужая. У неё нет даже своей кровати! Где она спать будет? На диване? А мы? На полу?
— Переночуем как-нибудь, — пробормотал он, глядя в пол. — Потом я раскладушку куплю…
— Потом. Потом. У вас всегда «потом». А сейчас — заткнись и терпи. Так, что ли?
Дверь приоткрылась, и в щели показалось улыбающееся лицо Марины Петровны.
— Чай готов, милые! Идите, пока не остыл. Алёна, ты, я посмотрю, хлеб в полиэтилене держишь. Он же задыхается. Надо в льняную салфетку, я тебе сошью.
— Спасибо, — сквозь зубы сказала Алёна. — Я как-нибудь сама.
Вечер тянулся, как густой, неприятный сироп. Сидели втроём за тесным столом. Марина Петровна рассказывала про коварство дочери, про то, как зять, «офисный планктон», решил всё сломать и сделать «хай-тек».
— А я, понимаешь, к старине привыкла. Ковры на стенах, сервант со стеклом… Это же память. А они — ломать! Всю память! — она качнула головой, и седые волосы, уложенные аккуратной волной, блеснули под лампой. — Ну, ничего. Вот у вас тут уютно. Тесно, конечно, но это ничего. Молодые, потерпите. Главное — душа на месте. А душа-то, я чувствую, тут хорошая. Правильная.
Она потянулась и похлопала Алёну по руке. Та отдернула кисть, будто обожглась.
— Мама, — сказал Сергей, торопливо меняя тему, — как дядя Коля, с сердцем лучше?
Разговор скатился на родню, на болячки, на цены в магазинах. Алёна молчала. Она видела, как взгляд свекрови скользит по её книжным полкам, задерживается на постерке с Моно Лизой, который она так любила, на её глиняной кружке ручной работы — оценивающе, критически. Как будто составляла опись чужого, временно занятого имущества.
Перед сном возник тупик. Марина Петровна уже надела ночную сорочку, цвета чайной розы, и стояла посреди комнаты.
— Ну, где я прилягу, дети?
Алёна, стиснув зубы, стала стягивать с дивана своё одеяло и подушки.
— Ложись здесь. Мы с Серёжей на матрасе, на полу.
— Ой, что вы, родные! — всплеснула руками гостья. — Я на полу посплю, мне не впервой! Вы — молодые, вам нужен полноценный сон.
— Мама, всё решено, — тихо, но с неожиданной твёрдостью сказал Сергей. — Ложись на диван.
Та, поколебавшись, с деланным вздохом уступила. Алёна стелила матрас на холодный линолеум, чувствуя, как каждая кость внутри неё кричит от унижения. Это её дом. Её постель. Её муж рядом, который лежит, отвернувшись к стене, и дышит слишком ровно, притворяясь спящим.
Марина Петровна заснула быстро и стала похрапывать — негромко, но настойчиво, как моторчик. Алёна смотрела в потолок, на знакомую трещину, похожую на реку на старой карте. Раньше она её успокаивала. Теперь та трещина казалась символом всего, что треснуло и развалилось за один вечер.
Утром Сергей ушёл на работу рано, почти бесшумно, не разбудив мать. Алёна осталась одна с ней. Вышла на кухню — там уже кипел чайник, на столе стояла тарелка с аккуратно нарезанным сыром и колбасой, выложенными веером.
— Вставай, Алёнушка, завтрак готов! — Марина Петровна была бодра, как огурчик. На ней был Алёнин фартук. — Я тут у тебя прибралась немного. Крошки со стола, пыль на подоконнике. Молодая ещё, не приучена. Это я тебя научу.
— Я не маленькая, — глухо сказала Алёна, наливая себе чай. — И уборку я делаю сама. По субботам.
— По субботам! — свекровь засмеялась добродушно-ядовито. — Ну, тогда у тебя, детка, вся жизнь в пыли проходить будет. Женщина должна каждое утро начинать с порядка. Чтобы мужу приятно было.
— Сергею и так приятно, — отрезала Алёна, садясь.
— Приятно… — Марина Петровна села напротив, сложила руки на столе. Глаза её стали серьёзными, проницательными. — Алёна, давай говорить как женщины. Ты Серёжу любишь?
Вопрос повис в воздухе, нелепый и страшный.
— К чему это? — спросила Алёна, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
— К тому, что если любишь, надо думать о нём. Мужчина он у меня тихий, хороший. Но безволъный. Ему нужна твердая рука. И покой в доме. А что я вижу? Книжки разбросаны, одежда не всегда поглажена, суп из пачки… Он же не жалуется, он терпит. А я мать, я вижу. Он похудел.
— Он всегда был худой, — скривила губы Алёна.
— Не перебивай старших. Я говорю: ему нужна забота. Настоящая. И семья. Дети. А ты всё работаешь, работаешь в этой своей конторе… Что, без тебя мир рухнет? Женское счастье — вот твоя работа должна быть!
Алёна встала так резко, что стул заскреб по полу.
— Марина Петровна. Я вас не просила меня учить жить. Я не просила вас здесь жить. Вы — гость. На неделю. Давайте это и будем помнить.
Она вышла, хлопнув дверью в комнату, и заперла её на ключ. Впервые. Сердце билось где-то в горле, громко, глупо. Она прислонилась к двери и слышала за ней тишину. Потом — негромкие шаги, вздох, скрип дивана. И тихий, но чёткий голос, обращённый, наверное, к телефону или просто в пространство:
— Ну, тяжёлый случай, Светочка… Неблагодарная. И характер… Не знаю, как Серёжа терпит.
День прошёл в тяжёлом, вязком молчании. Алёна пыталась работать удалённо, но не могла сосредоточиться. Слышала, как свекровь ходит по квартире, говорит по телефону с кем-то, переставляет предметы на полках в прихожей. Звон посуды, шум воды — всё было громче, агрессивнее обычного.
Сергей вернулся поздно. Лицо у него было серое, утомлённое. Он увидел на столе тарелку с холодными котлетами и картошкой — мамин ужин. Алёна сидела в комнате с ноутбуком.
— Лен, ты поела? — спросил он из прихожей.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу есть за одним столом с твоей матерью, — чётко, разделяя каждое слово, сказала она, не отрываясь от экрана.
Он вошёл, сел рядом. От него пахло зимней улицей и безысходностью.
— Лен… Дай ей время. Она уедет. Просто ей некуда.
— Есть Света. Есть тётя в Подольске. Есть социальное жильё, в конце концов! Она не беспризорница! Она захватила нашу жизнь, Сергей! Ты не понимаешь?
— Понимаю, — прошептал он. — Но я не могу. Она плакала, когда Светка выгоняла. Говорила, что чувствует себя ненужным хламом. Как я после этого скажу ей «убирайся»?
— А я тебе нужный хлам? — спросила Алёна, и голос её наконец дрогнул, в нём появилась та страшная, накопленная за день жалость к самой себе.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. На прояснение. Но длилось это секунду.
— Не говори ерунды. Ты — моя жена.
— На бумаге, — выдохнула она. — А на деле — ты её сын. И это твой главный титул. И моя главная должность тут — «жена сына». Прислуга при наследнике.
Он ничего не ответил. Встал и пошёл мыться. А потом сел на кухне с матерью, и Алёна слышала их приглушённые голоса, слышала, как Марина Петровна тихо смеялась. Смеялась! В её захваченном доме.
Ночь повторилась. Храп, скрип пружин, холод пола под боком. На рассвете Алёна встала, собрала ноутбук, тетради, сменное бельё.
— Куда? — спросонья пробормотал Сергей.
— К Кате. Поработаю у неё. Тут… не могу.
— Ты убегаешь? — он приподнялся на локте, и в его голосе прозвучало что-то вроде упрёка.
Она остановилась в дверях, застегивая сапог.
— Нет, Серёж. Я отступаю. Чтобы не раздавить твою маму в её же захваченной крепости. Или себя. Пока подумаю, что из этого мне дороже.
И вышла, стараясь не хлопать дверью. На улице декабрьский ветер ударил в лицо, резкий, бодрящий. Он пах свободой. Временной, хрупкой, но свободой.
Неделя у Кати пролетела в каком-то странном, болезненном полусне. Катина двушка на окраине пахла детьми, печеньем и спокойствием. Её муж, сантехник Саша, вечерами возился с сыном, собирал лего, громко хохотал. Алёна сидела в гостевой, за столом, уставленным Катиными цветами в горшках, и пыталась работать. Но мысли возвращались, как назойливые мухи, к своей квартире. Что там сейчас? Марина Петровна, наверное, переставила все её книги по росту или по цвету корешков. Перемыла все её кружки с уксусом. Обнаружила коробку со старыми письмами и фотографиями и уже изучила их, составив мнение о всех её бывших. Возможно, даже позвонила её матери, чтобы «посоветоваться о воспитании дочери».
Сергей звонил раз в день. Коротко. «Как ты?» — «Нормально». — «Мама спрашивает, когда твои любимые спагетти закончились, купить такие же?» — «Пусть покупает какие хочет». Пауза. «Лен, вернись, давай обсудим». — «Обсуждать нечего. Там либо я, либо она. Выбирай». Он вздыхал в трубку, и звонок обрывался.
Выбора он не делал. Молчание было его ответом. Страусиная позиция: спрятать голову в песок, авось само рассосётся. Но само не рассасывалось. Один раз Алёна, обезумев от тоски по своим четырём стенам, подъехала к дому вечером. Постояла в подъезде напротив, глядя на освещённое окно своей кухни. Там, за занавеской, мелькали две тени: одна высокая, сутулая — Сергей, другая — плотная, с характерной пышной причёской. Они ужинали. Вместе. Без неё. Как будто так и надо. Как будто ничего не произошло. У неё сжалось всё внутри, стало физически больно, как от удара. Она развернулась и ушла в слякоть декабрьской ночи.
На восьмой день её отступления Сергей написал СМС: «Мама уехала к Светке на разборки по поводу мебели. На два дня. Можем поговорить?»
Она вернулась. Квартира встретила её запахом лавра и гвоздики — Марина Петровна, видимо, варила холодец. И ещё — запахом чего-то чужого, пришлого, въевшегося в обивку дивана, в занавески. Сергей пытался прибраться, но было неловко и неряшливо: подушка лежала не на своём месте, на столе стояла ваза с конфетами, которых Алёна не покупала никогда.
Он ждал её, сидя на том самом диване. Лицо было измождённое.
— Ну? — сказала она, не снимая пальто.
— Лен… Прости. Я всё обдумал. Ты права. Это твой дом. И мы должны жить вдвоём.
— И что это значит на практике? — Алёна прислонилась к притолоке, скрестив руки. — Что ты скажешь ей, когда она вернётся после этих «двух дней»?
Он помялся, опустил глаза.
— Я скажу… что нам нужно пожить одним. Что она должна найти другой вариант.
— И ты уверен, что скажешь это? Не «мы подумаем», не «ещё пару неделек», а именно так?
— Да, — сказал он, но голос его не звучал уверенно. Это было обещание, вырванное пыткой, а не решение, рождённое внутри.
Алёна вздохнула, сняла пальто. Поверила. Потому что очень хотелось верить, что этот мягкий, добрый человек, которого она полюбила, найдёт в себе стержень. Хотя бы ради них.
Два дня были похожи на старые, добрые времена, но с трещиной. Они сходили в кино, готовили вместе ужин, смеялись. Но смех был какой-то нервный, взвинченный. И в тишине между словами всегда висела тень третьей. Её возвращения.
Оно случилось ранним утром. Не на третий день, а в конце вторых суток. Ключ повернулся в замке — у Марины Петровны, оказывается, уже был свой ключ! — и она вкатилась с сумками, полными свёртков с остатками еды от Светки.
— Ну, родные, я вернулась! Светка-дура совсем рехнулась, с мужем ругаются, я там лишняя. Решила — пусть сами разбираются. А я к вам. Дома-то лучше.
Она говорила это, вешая пальто на крючок, который Алёна считала своим, и даже не взглянула на невестку. Как будто Алёна была частью интерьера. Неподвижной и безгласной.
Сергей застыл посреди комнаты. Алёна видела, как по его лицу пробежала судорога — испуга, растерянности, стыда.
— Мама… Мы… нам нужно поговорить.
— Говори, сынок, я слушаю. Только потом. Я сейчас, я с дороги, устала. Чайку бы. Алёна, вскипяти, милая, а?
Алёна не двинулась. Она смотрела на Сергея. Сейчас. Сейчас или никогда.
Он открыл рот, попытался поймать дыхание.
— Мама. Ты не можешь тут жить. Постоянно. Это… это неправильно. Это Алёнина квартира. И нам… нам нужно быть одним.
Марина Петровна остановилась, медленно повернулась к нему. Её лицо из добродушного превратилось в каменное.
— Что-что? Это что за новости? «Не могу жить»? А где я жить буду, позволь спросить? На помойке? Я тебя родила, выкормила, одна на двух работах пахала, чтоб ты институт кончил! А теперь я «не могу жить» в одной комнате с родным сыном? Это она тебя научила? — палец, прямой и обвиняющий, полетел в сторону Алёны.
— При чём тут она! — попытался вступить Сергей, но голос его снова стал тонким, мальчишеским. — Я сам…
— Не врёшь хорошо! Вижу всё! Сидит тут, книжки свои умные читает, тебе голову задурила! Квартира её, мол, её! А совесть? Чувство долга? Это у неё есть? У холодной-то этой куклы!
Алёна слушала и чувствовала, как внутри что-то отключается. Гнев, ярость, обида — всё куда-то ушло. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Она подошла к прихожей, взяла свою сумку, которую так и не успела разобрать.
— Всё, — сказала она тихо, но так, что перекрыла голос свекрови. — Я ухожу. Окончательно.
Сергей метнулся к ней.
— Лен, нет! Подожди!
— Ждать нечего, Сергей. Ты сделал свой выбор. Ты его только что не озвучил, но всем, включая тебя, он ясен. Ты выбираешь быть сыном. И это твоё право. Но я не выбираю быть вечной невесткой в доме, который считается моим только на бумаге.
— Куда ты пойдёшь? — в его голосе была паника.
— Это уже не ваша забота. Ни твоя, — она посмотрела на него, — ни ваша, — перевела взгляд на Марину Петровну. Та смотрела на неё с каким-то странным торжеством, смешанным со злорадством.
— Алёна, не надо истерик, — сказала свекровь, но уже без прежней уверенности, почуяв, что сценарий идёт не совсем по её плану.
— Это не истерика. Это решение. Ключи от квартиры у вас уже есть. Выдворить вас я не могу, это долго и муторно. Но жить здесь с вами — больше не могу и не буду. Считайте, что я вам её уступаю. В расплату за вашего сына. Он, кажется, стоит таких жертв.
Она надела пальто, вышла в подъезд. Сергей бросился за ней, схватил за руку.
— Лен, прошу! Давай всё обсудим! Я выгоню её! Правда!
Она посмотрела на его пальцы, впившиеся в её рукав. На его перекошенное страхом лицо.
— Ты не выгонишь, Серёж. Ты никогда её не выгонишь. Потому что ты боится её больше, чем боишься потерять меня. Или себя. Прощай.
Она освободила руку и пошла вниз по лестнице. Не бежала. Шла ровно, твёрдо. Сзади донёсся его отчаянный, заглушённый оклик и тут же — властный, успокаивающий голос матери: «Оставь, Серёжа. Пусть идёт. Успокоится — вернётся. Некуда ей больше».
Алёна вышла на улицу. Шёл мокрый, противный снег с дождём. Она задрала воротник и пошла к метро. В груди не было боли. Была пустота, огромная и звонкая. И в этой пустоте — первые ростки того, что позже назовут свободой.
Прошёл месяц. Январь, самый беспросветный месяц в году, был на исходе. Алёна сняла комнату в старой сталинке, у пожилой учительницы литературы. Комната была огромная, с высоким потолком и лепниной, обставленная старыми, добротными вещами. Тут пахло книгами, яблоками и миррой. Хозяйка, Анна Витальевна, оказалась мудрой и ненавязчивой. Она видела печать тяжёлого решения на лице жилицы и не лезла с расспросами.
Алёна вышла на работу в офис, погрузилась в проекты с головой. Вечерами читала, смотрела старые фильмы, иногда встречалась с Катей. О Сергее почти не думала. Вернее, думала, но как о человеке, который умер. С той самой минуты в прихожей. Потому что тот Сергей, которого она любила — мягкий, с нежной улыбкой, читающий ей на ночь стихи, — он был частью той жизни, того дома. А тот дом умер.
Однажды, в конце января, он нашёл её у выхода из метро. Стоял, похудевший, небритый, в потёртой куртке. В руках — жалкий букет гвоздик, промокших от снежной крупы.
— Лен… Я снял ей комнату. В старом фонде, недалеко от Светки. Устроил, прописал. Я… я переехал на съёмную квартиру. Одну. Без неё.
Он говорил это быстро, глотая слова, глядя куда-то мимо её лица.
Алёна слушала, кутая нос в шарф.
— И зачем ты мне это рассказываешь?
— Я хочу начать всё сначала. С тобой. Мы можем… мы можем снять что-то вместе. Или… — он умолк, увидев её взгляд.
— Сергей. Ты всё сделал наоборот. Сначала нужно было найти комнату для матери, потом — отстаивать наш дом. А ты сначала отдал дом, а потом, когда уже ничего не осталось, начал искать выходы. Это не решение. Это — последствия паники.
— Но я же исправил! — в его голосе зазвенела детская обида.
— Ничего ты не исправил. Ты опоздал. На месяц. На целую вечность. Ты позволил ей растоптать то, что было между нами, и думаешь, что, убрав её физически, ты всё вернёшь на круги своя. Но ничего не вернётся. Потому что я теперь знаю, что ты не защитишь меня. Не защитишь наш общий очаг. Ты не умеешь говорить «нет» тем, кого считаешь сильнее себя. А я не хочу быть вечной «слабой стороной» в твоей жизни. Я устала быть тренером по воспитанию в тебе мужчины.
Он стоял, и букет в его руках безвольно опустился.
— Значит, ты меня не любишь.
— Любила. Но одной любви мало, Серёж. Нужно ещё уважение. И территория. А нашей территории больше нет. Её съела твоя мама. А ты позволил.
Она повернулась и пошла. Он не бежал за ней. Наверное, понял наконец. Или просто не нашёл сил.
Алёна шла по знакомому маршруту к своему новому, временному жилищу. Снег теперь шёл пушистый, чистый, новогодний, которого так не хватало в декабре. Он застилал грязь, скрашивал убогость панельных дворов. Она подняла голову, поймала ртом снежинку. Она растаяла на языке, холодная и безвкусная.
Дома, в своей огромной комнате, она поставила чайник, села в глубокое кресло у окна. За окном темнело, зажигались фонари. Анна Витальевна тихо играла в соседней комнате на пианино что-то старое, грустное и красивое.
Алёна достала из сумки конверт. Пришёл сегодня. Официальный ответ от риелтора: на её предложение о сдаче в аренду её однокомнатной квартиры нашли потенциальных арендаторов. Молодая пара, без детей. Готовы платить хорошие деньги. Деньги, которых хватит на съём комнаты получше и на жизнь. А может, и на накопление на что-то своё, новое. Совсем своё.
Она не продавала дом бабушки. Она просто сделала его активом. Источником свободы, а не полем битвы.
Телефон лежал рядом. Он молчал. И в этой тишине не было уже тревоги ожидания. Было спокойствие. Тяжёлое, выстраданное, но своё.
Анна Витальевна закончила играть. В квартире воцарилась полная, глубокая тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов в коридоре. Алёна взяла свою глиняную кружку, ту самую, с которой не расставалась, налила чаю. Подошла к окну.
Где-то там, через полгорода, в её бывшем доме, теперь жили они — мать и сын. Возможно, им было хорошо. Возможно, Марина Петровна наконец обрела тот полный контроль, к которому так стремилась. А Сергей… Сергей, наверное, привыкал к роли вечного мальчика. Может, даже находил в этом утешение.
А она стояла у чужого, но гостеприимного окна, пила чай и смотрела, как падает снег. И впервые за многие месяцы не чувствовала себя ничьей невесткой, ничьей воспитательницей, ничьей жертвой. Она была просто Алёной. Человеком, который прошёл через пожар и вышел из него, хоть и обгоревшим, но живым. И с холодным, чистым, как этот январский снег, пониманием: своя крепость, пусть даже комната в чужих стенах, важнее, чем трон в захваченном царстве.
Она допила чай и поставила кружку на стол. Завтра нужно будет позвонить риелтору и договориться о встрече с арендаторами. А ещё — сходить в книжный. И купить себе новые цветочные горшки. Большие. Чтобы цвели.
