– Тань, можно войти? Поговорить надо, — попросил Леша.
Татьяна медлила. Внутри всё сжалось от знакомого ощущения — той самой смеси раздражения и жалости, которая когда-то была их повседневностью. Но любопытство взяло верх. Что могло быть настолько важным, чтобы он решился приехать без предупреждения?
– Проходи, — сказала Татьяна, отступая в сторону. — Только недолго. Я ужин готовлю.
Квартира была небольшой, но уютной — той, что она купила уже после развода, на свои сбережения и кредит. Никаких напоминаний о прошлом: новые обои в мягких бежевых тонах, удобный диван, на котором она любила читать по вечерам, и кухня с видом на тихий двор. Здесь всё было её. Только её.
Леша прошёл в гостиную, осторожно поставил пакет на стол и сел на край стула, словно боялся занять слишком много места. Татьяна осталась стоять, скрестив руки на груди.
– Ну? — спросила она. — Что случилось? И при чём здесь твоя мама?
Он вздохнул, потёр ладонью лоб — жест, который она помнила ещё с тех времён, когда они жили вместе. Тогда это означало, что новости не из приятных.
– Мама заболела, Тань, — начал он. — Серьёзно. Врачи говорят, нужна операция на сердце. Дорогая. А у неё пенсия маленькая, квартира в старом доме… Мы с ней вдвоём пытались собрать деньги, но не хватает. Много не хватает.
Татьяна почувствовала, как внутри что-то шевельнулось — не то жалость, не то досада. Свекровь, Валентина Петровна, никогда не была ей близким человеком. Наоборот. За те десять лет брака женщина то и дело вмешивалась в их жизнь: советовала, как готовить борщ, как воспитывать детей (хотя детей у них, так и не появилось), как тратить деньги. А в последние годы перед разводом и вовсе стала настоящей проблемой — требовала, чтобы Леша помогал ей с ремонтом, с переездами, с бесконечными «срочными» делами, не считаясь с их планами.
– И что? — спросила Татьяна, стараясь говорить ровно. — Ты пришёл просить денег?
Леша поднял на неё взгляд. В глазах была усталость, но и что-то ещё — надежда, которую он пытался скрыть.
– Не просто денег. Мама вспомнила про ту дачу. Ту, что досталась тебе по разделу имущества. Она говорит… мы говорим, что если продать её, то хватит на операцию и ещё останется. Ты же знаешь, дача большая, участок хороший. Сейчас цены на такие поднялись.
Татьяна замерла. Дача. Конечно, дача. Тот старый домик в Подмосковье, который они покупали вместе в первые годы брака, мечтая о выходных на природе, о шашлыках и будущем саде. После развода суд оставил её Татьяне — потому что именно она вносила большую часть платежей по ипотеке в последние годы, работая на двух работах, пока Леша помогал матери. Дача стала её тихим убежищем: летом она ездила туда одна или с подругами, сажала цветы, читала книги на веранде. Это было единственное, что осталось от их совместной жизни и при этом стало по-настоящему её.
– Подожди, — сказала она медленно. — Ты хочешь, чтобы я продала дачу? Ради твоей мамы?
– Не только ради мамы, — Леша говорил быстро, словно боялся, что она прервёт. — Это же и твоя бывшая свекровь. Она тебя всегда любила, Тань. Просто… не умела показывать. А сейчас ей правда плохо. Врачи говорят, без операции может не вытянуть.
Татьяна села напротив него, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Любила? Валентина Петровна любила командовать, критиковать, напоминать, что без её советов Татьяна никогда бы не вышла замуж за такого хорошего сына. А после развода свекровь даже не позвонила — ни разу. Словно Татьяна исчезла из их жизни вместе с браком.
– Леша, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Мы развелись. Три года назад. Я больше не часть вашей семьи. И твоя мама тоже не моя забота. У меня своя жизнь теперь.
Он кивнул, но не отступил.
– Я понимаю. Правда понимаю. Но дача… она же стоит без дела большую часть времени. Ты там редко бываешь. А деньги нужны срочно. Мама уже в больнице лежит, обследование проходит. Если продать быстро, через агентство…
– Нет, — перебила Татьяна. Голос вышел резче, чем она хотела. — Это моя дача. Законно моя. И я не собираюсь её продавать только потому, что твоя мама вдруг вспомнила обо мне.
Леша опустил голову. В комнате повисла тишина, прерываемая только тиканьем часов на стене.
– Тань, я не прошу просто так, — сказал он наконец. — Мама… она просила передать, что жалеет. О том, как вела себя раньше. Говорит, что была слишком требовательной. И что ты была хорошей невесткой.
Татьяна невольно усмехнулась. Жалеет? Валентина Петровна, которая никогда ни в чём не признавала своей вины? Это звучало как отчаянная попытка манипуляции.
– Передай ей спасибо за добрые слова, — ответила она. — Но это ничего не меняет. Я не обязана помогать. Мы не семья больше.
Леша встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом был обычный вечерний двор: дети на площадке, машины, свет в окнах соседних домов.
– Я знаю, что ты злишься на неё, — сказал он тихо. — И на меня тоже. За то, как всё закончилось. Я тогда… не встал на твою сторону. Когда мама требовала денег на свою квартиру, на ремонт, на всё подряд. Я просто давал, потому что не мог отказать. А ты уставала, работала, и в итоге мы разошлись из-за этого.
Татьяна молчала. Он говорил правду. Именно из-за этого. Постоянные просьбы свекрови, Лешиной неспособности сказать «нет», её собственного ощущения, что она всегда на втором месте. Развод был тихим, без скандалов — просто усталость накопилась, и они решили, что так лучше.
– Но сейчас другое, — продолжал Леша. — Это не ремонт и не новая мебель. Это жизнь мамы. Я не могу один справиться. Сестра далеко живёт, помогает чем может, но мало. А других родственников нет.
Он повернулся к ней, и в глазах была такая мольба, что Татьяна на миг заколебалась. Может, действительно помочь? Не ради свекрови, а ради тех лет, что они были вместе. Ради человечности.
Но потом вспомнила, как Валентина Петровна после развода рассказывала общим знакомым, что Татьяна «бросила хорошего мужа из-за жадности». Как не вернула ни копейки из тех денег, что они вместе вкладывали в семейный бюджет. Как просто исчезла из их жизни, словно её и не было.
– Леша, — сказала Татьяна, вставая. — Я сочувствую. Правда. Но я не могу. Это моя дача, моё имущество. И я не собираюсь жертвовать им ради человека, который никогда не считался с моими чувствами.
Он кивнул, но не ушёл сразу. Достал из пакета бутылку вина — то самое, которое они любили пить вместе когда-то, в хорошие времена.
– Я купил по дороге, — сказал он. — Подумал, может, выпьем по бокалу, поговорим спокойно. Как раньше.
Татьяна посмотрела на бутылку и почувствовала укол в груди. Как раньше. Но раньше уже не вернётся.
– Не надо, — ответила она мягко. — Лучше уходи. И не приходи больше с такими просьбами.
Леша поставил бутылку на стол и направился к двери. Уже в прихожей остановился.
– Если передумаешь… позвони. Пожалуйста. Время уходит.
Дверь закрылась за ним тихо, без хлопка. Татьяна осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела, как он выходит из подъезда, садится в машину — старую, ту же самую, что была у них в браке. Машина тронулась, и только тогда Татьяна выдохнула.
Вечер прошёл как в тумане. Она поужинала одна, потом долго сидела на диване с чашкой чая, вспоминая. Дача. Лето, когда они только купили её — красили забор вместе, смеялись, планировали будущее. Как всё казалось простым и вечным.
Телефон зазвонил поздно вечером. Номер был незнакомым, но Татьяна ответила — вдруг что-то важное.
– Татьяна? — голос был женским, слабым, с лёгкой одышкой. — Это Валентина Петровна. Лёша дал номер…
Татьяна замерла. Свекровь. Звонит сама.
– Здравствуйте, — сказала она осторожно.
– Танечка, милая, — голос Валентины Петровны дрожал. — Лёша рассказал… Я так виновата перед тобой. Прости меня, глупую старуху. Я тогда не понимала, как тебе тяжело было. А теперь вот лежу здесь, в больнице, и думаю… Может, если бы я не вмешивалась, вы бы вместе остались.
Татьяна молчала, не зная, что сказать. Это было так неожиданно — слышать извинения от женщины, которая всегда считала себя правой.
– Я не прошу многого, — продолжала свекровь. — Просто подумай о даче. Она же большая, а мне немного надо. Чтобы операцию сделать. А потом… потом я уеду в дом престарелых или куда-нибудь, не буду мешать.
Слова повисли в воздухе. Татьяна почувствовала, как сердце сжимается. Извинения звучали искренне. Или это просто страх перед болезнью?
– Валентина Петровна, — сказала она наконец. — Я подумаю. Но не обещать не могу.
– Спасибо, доченька, — голос свекрови потеплел. — Спасибо, что выслушала.
Разговор закончился. Татьяна положила телефон и долго сидела в темноте. Подумать. Она обещала подумать. Но внутри уже знала, что решение будет непростым.
На следующий день всё завертелось по-новому. Утром позвонила подруга Ольга — единственная, кто знал всю историю их развода.
– Тань, ты в порядке? — спросила она. — Мне Лёша звонил вчера. Просил поговорить с тобой. Говорит, его мама в тяжёлом состоянии.
Татьяна вздохнула.
– Знаю. Он был у меня.
– И что ты решила?
– Пока ничего. Но… она сама звонила. Извинялась.
Ольга замолчала на миг.
– Слушай, я не лезу, но подумай хорошенько. Ты столько лет терпела её давление. А теперь, когда тебе хорошо живётся, она вдруг вспомнила о тебе только потому, что нуждается.
Слова подруги задели. Татьяна знала, что Ольга права. Но жалость не отпускала.
Днём пришло сообщение от Леши: фото из больницы — Валентина Петровна лежит под капельницей, бледная, с усталым лицом. Подпись: «Она спрашивает о тебе».
Татьяна посмотрела на фото и почувствовала ком в горле. Человек всё-таки. Живой человек, который когда-то был частью её жизни.
Вечером она поехала на дачу — впервые за эту осень. Дорога заняла час, и всё это время мысли крутились вокруг одного: продать или нет.
Дом встретил её тишиной и запахом старого дерева. Она прошла по комнатам, коснулась рукой стола на веранде, где они когда-то ужинали при свечах. Всё было таким родным. Своим.
Сидя на ступеньках, Татьяна набрала номер матери — своей, родной.
– Мам, что делать? — спросила она после того, как рассказала всё.
Мама помолчала.
– Танюша, ты взрослая женщина. Решай сама. Но помни: доброта — это хорошо, но не в ущерб себе. Ты уже один раз пожертвовала многим ради их семьи. Хватит ли сил на второй?
Татьяна кивнула, хотя мама не видела.
– Спасибо.
Ночь она провела на даче. Утром, глядя на рассвет над лесом, она вдруг поняла, что решение близко. Но тут позвонил Леша — и то, что он сказал, перевернуло всё с ног на голову…
– Тань, маме хуже, — голос его дрожал. — Врачи говорят, операцию надо делать срочно, на следующей неделе. Но есть ещё одна вещь… Она хочет тебя увидеть. Перед операцией. Говорит, что должна сказать что-то важное. Лично.
Татьяна замерла у окна, глядя на утренний туман над участком. Увидеть. Лично. Что могла хотеть сказать Валентина Петровна, чего не сказала по телефону?
И в этот момент она поняла: ехать или нет — это уже не просто про деньги или дачу. Это про прошлое, которое, похоже, ещё не отпустило её окончательно.
Татьяна положила телефон на столик у окна и долго смотрела на туман, который медленно рассеивался над лесом. Утренний свет пробивался сквозь ветки, окрашивая всё в мягкие, золотистые тона. Дача всегда действовала на неё успокаивающе — здесь мысли текли медленнее, яснее. Но сегодня даже этот привычный покой не помогал. Слова Леши эхом отдавались в голове: «Она хочет тебя увидеть. Перед операцией. Говорит, что должна сказать что-то важное. Лично».
Что такого важного могла хотеть сказать Валентина Петровна? После трёх лет молчания, после всех тех обид и недосказанностей? Татьяна прошла по веранде, коснулась рукой перил — они были прохладными от ночной росы. Она приехала сюда, чтобы подумать в одиночестве, чтобы принять решение о даче. А теперь всё усложнилось. Встреча в больнице могла стать той самой точкой, после которой уже не будет пути назад.
Она собрала вещи медленно, не торопясь. Взяла с собой только маленькую сумку — на случай, если решит остаться в городе на ночь. Дорога обратно прошла в тишине: радио она не включила, предпочитая слушать свои мысли. К обеду Татьяна уже была в Москве. Сначала заехала домой, приняла душ, переоделась в простое платье — то, в котором чувствовала себя уверенно. А потом набрала номер Леши.
– Я приеду, — сказала она просто, когда он ответил. — В какую палату?
Голос Леши дрогнул от облегчения.
– Тань, спасибо… Ты не представляешь, как это важно. Палата 312, третье кардиологическое. Я сейчас там, подожду в коридоре.
Больница встретила её привычным запахом дезинфекции и тихим гулом голосов. Татьяна прошла по коридору, чувствуя, как сердце стучит чуть чаще обычного. Леша ждал у двери — бледный, с кругами под глазами, в той же рубашке, что был вчера.
– Она спит сейчас, — сказал он тихо, обнимая Татьяну осторожно, словно боялся, что она передумает. — Но скоро проснётся. Врачи сказали, что состояние стабильное, но операцию нельзя откладывать.
Татьяна кивнула, не зная, что ответить. Они стояли в коридоре молча, пока медсестра не вышла из палаты и не улыбнулась им.
– Можно заходить, она проснулась.
Валентина Петровна лежала в постели, подключённая к мониторам, которые тихо пищали в ритме её сердца. Она выглядела постаревшей — волосы седые, лицо осунувшееся, но глаза, когда она увидела Татьяну, загорелись знакомым живым блеском.
– Танечка… — голос был слабым, но тёплым. — Пришла. Спасибо, милая.
Татьяна подошла ближе, села на стул у кровати. Леша остался в дверях, не входя полностью — словно давая им пространство.
– Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказала Татьяна спокойно. — Леша сказал, вы хотели поговорить.
Свекровь кивнула, протянула руку — худую, с венами, проступившими под кожей. Татьяна взяла её осторожно, чувствуя, как пальцы женщины дрожат.
– Хотела… Очень хотела. Прости меня, Танечка. За всё. Я была глупой. Думала, что знаю, как лучше для Лёши. Вмешивалась, указывала… А в итоге вас разлучила. Если бы не я, вы бы до сих пор вместе были.
Слова повисли в воздухе. Татьяна почувствовала, как горло сжимается. Она ожидала многого — просьб, уговоров, может, даже слёз. Но не такого прямого признания.
– Не только вы, — ответила она тихо. — Мы сами не справились. Но… спасибо, что сказали.
Валентина Петровна сжала её руку сильнее.
– Я много думала здесь, лежала ночами. Вспоминала, как ты приходила к нам в гости, готовила свои пироги… Ты была хорошей женой Лёше. Лучшей. А я… я ревновала. Думала, что он теперь не мой. Глупость стариковская.
Леша в дверях пошевелился, но не сказал ничего. Татьяна посмотрела на свекровь — в глазах женщины стояли слёзы.
– А теперь вот лежу и думаю: может, если помочь мне с операцией, то хоть как-то загладить вину. Дача эта… Я знаю, она твоя по праву. Но если продашь, то деньги на лечение пойдут. А потом… потом я вам не буду мешать. Обещаю.
Татьяна молчала. Вот оно — то самое важное, ради чего звали. Не только извинения, но и просьба. Всё смешалось в одно: жалость, воспоминания, раздражение.
– Валентина Петровна, — начала она осторожно. — Я рада, что вы сказали это. Правда. Но дача… она для меня не просто имущество. Это место, где я отдыхаю, где чувствую себя собой. После развода она стала моим убежищем.
Свекровь кивнула, не отпуская руки.
– Понимаю. Но подумай, милая. Ради старых времён. Ради Лёши. Он так мучается…
Татьяна посмотрела на бывшего мужа. Он стоял, опустив голову, и в этот момент она увидела, как он постарел за эти годы. Усталость, беспокойство — всё отразилось на лице.
В палату вошёл врач — молодой, в белом халате, с планшетом в руках.
– Валентина Петровна, как самочувствие? — спросил он бодро. — Нужно подготовиться к консультации.
Свекровь кивнула, но не отпустила руку Татьяны.
– Доктор, а скажите… Операция точно нужна? — вдруг спросила Татьяна, чувствуя, как внутри нарастает какое-то беспокойство.
Врач посмотрел на неё, потом на карту.
– Конечно. Стеноз серьёзный, без вмешательства риск высокий. Но прогноз хороший, если сделать вовремя.
Леша подошёл ближе.
– Тань, может, выйдем? Дадим маме отдохнуть.
Они вышли в коридор. Леша обнял Татьяну за плечи — жест знакомый, но уже чужой.
– Спасибо, что приехала. Она после твоего визита оживилась. Врачи говорят, позитивный настрой важен.
Татьяна кивнула, но внутри что-то не давало покоя. Слова врача, взгляд свекрови… Всё казалось искренним, но в то же время — слишком удобным.
– Леша, — сказала она. — А можно посмотреть заключение? Медицинские документы?
Он удивился.
– Зачем? Конечно, можно. Я попрошу.
Через полчаса у неё в руках была папка с анализами и снимками. Татьяна не была врачом, но знала одного — своего старого знакомого, кардиолога, с которым когда-то работала в одной компании (он консультировал по здоровью сотрудников). Она вышла на улицу, набрала номер.
– Саша, привет. Извини, что беспокою. Можно вопрос по снимкам? — она сфотографировала ключевые страницы и отправила ему.
Ответ пришёл через час — Татьяна уже сидела в кафе напротив больницы, пила кофе и ждала.
«Тань, это не критично. Стеноз есть, но не такой степени, чтобы срочно оперировать за большие деньги. Можно обойтись лекарствами и наблюдением. Операция рекомендуется, но не обязательна прямо сейчас. И точно не такая дорогая, как, наверное, говорят».
Татьяна замерла, перечитывая сообщение. Не критично. Не срочно. Не такая дорогая.
Она вернулась в больницу. Леша встретил её в коридоре — радостный, словно уже всё решил.
– Мама спрашивает, подумала ли ты…
– Леша, — перебила Татьяна тихо, но твёрдо. — Я поговорила с врачом. С другим. Он посмотрел заключение.
Лицо Леши изменилось.
– И что?
– Операция не такая срочная. И не такая дорогая. Почему вы сказали, что без продажи дачи ничего не сделать?
Он опустил глаза.
– Тань, мама хочет лучшую клинику. За границей, может. Там дороже…
– За границей? — Татьяна почувствовала, как внутри всё холодеет. — Вы не сказали об этом ни слова.
В палате Валентина Петровна уже сидела, подложив подушки. Увидев Татьяну, она улыбнулась.
– Ну что, милая? Подумала?
Татьяна подошла ближе, положила папку на столик.
– Валентина Петровна, я узнала правду. Операция нужна, но не срочно и не такая дорогая. Почему вы решили, что моя дача должна платить за это?
Свекровь замолчала. Глаза забегали.
– Я… мы просто хотели как лучше. Лучшие врачи, лучшая клиника…
– А не сказали правду, — закончила Татьяна. Голос не дрожал — внутри была только ясность. — Вы снова пытаетесь манипулировать. Как раньше.
Леша вошёл, услышав голоса.
– Тань, подожди…
– Нет, — она повернулась к нему. — Я ждала три года. Ждала, пока вы научитесь уважать мои границы. Но ничего не изменилось. Вы приходите, когда вам что-то нужно. Извиняетесь, давите на жалость. А потом снова — просьбы, требования.
Валентина Петровна заплакала — тихо, без всхлипов.
– Прости… Я боюсь. Старость, болезнь…
Татьяна посмотрела на неё долго.
– Я сочувствую. Правда. Но помогать я не буду. Не дачей, не деньгами. Мы не семья больше. Развод был не просто бумагой — он освободил меня от обязательств перед вами.
Леша шагнул вперёд.
– Тань, пожалуйста… Это же мама.
– А я кто была для тебя? — спросила она тихо. — Жена, которая всегда уступала? Которая работала, чтобы платить за вашу жизнь, пока ты помогал матери? Нет, Леша. Хватит.
Она повернулась к двери. Валентина Петровна протянула руку.
– Танечка, не уходи так…
Но Татьяна уже вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене. Слёзы всё-таки пришли — не от злости, а от облегчения. Наконец-то сказано всё.
Леша догнал её у лифта.
– Ты серьёзно? Оставишь её так?
– Да, — ответила Татьяна, глядя ему в глаза. — И тебя тоже. Не звони больше. Не приходи.
Лифт приехал. Она вошла, двери закрылись. Внизу, на улице, свежий воздух ударил в лицо. Татьяна села в машину и поехала — не домой, а снова на дачу. Туда, где было тихо и спокойно.
Но по дороге пришло сообщение от незнакомого номера: «Татьяна, это сестра Леши, Ира. Я в Москве проездом. Узнала о маме. Можно встретиться? Есть что рассказать о тех деньгах, что вы якобы должны потратить».
Татьяна посмотрела на экран и почувствовала, как сердце снова забилось чаще. Сестра Леши — женщина, с которой они виделись пару раз за всю жизнь. Что она могла знать? И почему именно сейчас?
Вечер на даче обещал быть долгим. Татьяна налила себе чаю, села на веранду и набрала номер…
Татьяна смотрела на экран телефона, где светилось сообщение от незнакомого номера. Ира. Сестра Леши. Они виделись всего пару раз — на свадьбе и однажды на семейном празднике, когда Ира приезжала из другого города. Женщина была старше Леши на пять лет, замужем, с детьми, жила далеко и в их семейные дела особо не вмешивалась. Почему именно она вдруг решила написать?
Татьяна помедлила, но любопытство пересилило. Она набрала номер.
– Алло, Татьяна? — голос Иры был усталым, но тёплым. — Спасибо, что позвонила. Я.. я узнала от Лёши о маме. И о тебе. Можно встретиться? Я в Москве ненадолго, завтра уезжаю.
– Можно, — ответила Татьяна после паузы. — Где?
Они договорились о кафе в центре — нейтральном месте, недалеко от вокзала. Татьяна положила телефон и вышла на веранду. Вечер был прохладным, осенние листья шуршали под ветром. Она налила себе ещё чаю, но пить не стала. Мысли крутились вокруг одного: что могла знать Ира? И зачем это всё сейчас, когда она уже сказала своё твёрдое «нет»?
Ночь прошла беспокойно. Татьяна ворочалась, вспоминая больницу, лицо Валентины Петровны, слова Леши. Утром она собралась и поехала в город. Кафе было уютным, с деревянными столами и запахом свежей выпечки. Ира уже ждала — женщина лет сорока пяти, с короткими тёмными волосами и усталыми глазами. Она встала, когда увидела Татьяну, и обняла её осторожно.
– Таня, привет. Спасибо, что пришла.
Они сели за столик у окна. Официантка принесла кофе — чёрный для Татьяны, с молоком для Иры.
– Как ты? — начала Ира тихо. — Лёша рассказал… про дачу, про маму.
Татьяна кивнула.
– Я уже отказала. Вчера в больнице узнала, что всё не так срочно, как они говорили.
Ира вздохнула, помешивая ложечкой кофе.
– Я так и подумала. Мама… она всегда такая. Когда ей что-то нужно, она давит на жалость. А Лёша… он не может ей отказать. Никогда не мог.
Татьяна посмотрела на неё внимательно.
– Ты поэтому хотела встретиться? Чтобы сказать это?
Ира покачала головой.
– Не только. Я хотела предупредить. И.. извиниться. За всю нашу семью. Ты была хорошей женой Лёше. А мы… мама особенно… не ценили этого.
Слова прозвучали искренне. Татьяна почувствовала, как внутри что-то оттаивает.
– Спасибо. Но зачем предупреждать?
Ира понизила голос.
– Мама не остановится. Она уже звонила мне вчера вечером. Плакала, говорила, что ты жестокая, что бросила её умирать. Просила, чтобы я с тобой поговорила, уговорила. А если не получится — чтобы я помогла деньгами. Но у меня самой… не густо. Дети учатся, муж на работе одной. Я отказала. Сказала, что это их с Лёшей дела.
Татьяна молчала, переваривая услышанное.
– Ещё она вспоминала про какие-то старые долги. Говорила, что вы с Лёшей вместе дачу покупали, и якобы ты должна половину отдать. Но я знаю правду — суд всё решил в твою пользу. Она просто… ищет зацепки.
Ира достала из сумки телефон, показала сообщение от матери — длинное, полное упрёков и слёз.
– Видишь? Она хочет, чтобы я приехала в больницу и устроила сцену. Но я не поеду. Хватит. Я устала быть посредником в этих играх.
Татьяна вернула телефон.
– А операция? Она правда нужна?
Ира кивнула.
– Нужна. Но не такая дорогая и срочная, как они рисуют. Я уже переводила маме деньги в прошлом году — на «лечение». А потом узнала, что она купила новую мебель. Лёша не знает. Или делает вид, что не знает.
Татьяна почувствовала облегчение — и одновременно грусть. Всё это было так знакомо. Те годы, когда она работала сверхурочно, чтобы закрыть ипотеку, а Леша отдавал зарплату матери на её «нужды».
– Спасибо, что рассказала, — сказала она тихо. — Правда спасибо.
Ира улыбнулась слабо.
– Я давно хотела сказать. Когда вы развелись, я думала: хорошо, что Таня ушла. Она заслуживает спокойной жизни. Без наших… семейных традиций.
Они посидели ещё немного, поговорили о детях Иры, о работе Татьяны. Ничего острого — просто обычный разговор двух женщин, которые когда-то были родственницами.
Когда Ира ушла на вокзал, Татьяна осталась в кафе. Она заказала ещё кофе и долго смотрела в окно. Дождь начался — мелкий, осенний. Люди спешили под зонтами, машины шуршали по мокрому асфальту.
Телефон зазвонил — Леша.
– Тань, мама в истерике. Говорит, ты её убиваешь. Пожалуйста, передумай.
Татьяна вдохнула глубоко.
– Леша, нет. И больше не звони. Мы всё сказали друг другу.
Она отключила звонок, а потом заблокировала номер. Следом пришло сообщение от Валентины Петровны — длинное, с упрёками и мольбами. Татьяна прочитала и удалила. Блок.
Вечером она вернулась на дачу. Дождь кончился, воздух был свежим, пахло мокрой землёй и листьями. Татьяна разожгла камин — тот самый, который они с Лёшей когда-то мечтали установить. Дрова потрескивали, тепло разливалось по комнате.
Она села в кресло с книгой, но читать не стала. Просто смотрела на огонь. Вспоминала, как три года назад уезжала из их общей квартиры — с одной сумкой, с ощущением, что начинается новая жизнь. Тогда было страшно. А теперь… теперь было спокойно.
Через неделю пришло письмо — обычное, бумажное, в почтовый ящик на даче. От Иры. Короткое: «Мама сделала операцию. Всё прошло хорошо. В государственной клинике, на свои. Лёша взял кредит. Я помогла немного. Не переживай. Ты правильно сделала. Обнимаю».
Татьяна улыбнулась. Положила письмо на полку — как напоминание, что границы можно ставить. И их будут уважать, если стоять твёрдо.
Зима пришла рано. Снег покрыл участок, дача стала ещё уютнее. Татьяна приезжала каждые выходные — одна или с подругами. Весной посадила новые цветы, летом жарила шашлыки, осенью собирала яблоки.
Однажды, в начале лета, она встретила в магазине старого знакомого — друга Леши. Он поздоровался неловко.
– Как дела? — спросил.
– Хорошо, — ответила Татьяна искренне. — Очень хорошо.
– Слышал про Валентину Петровну… Она теперь в другом городе живёт, с подругой. Лёша один.
Татьяна кивнула. Не спросила подробностей. Не нужно было.
Прошёл год. Татьяна познакомилась с мужчиной — спокойным, надёжным, без сложной семейной истории. Они ездили на дачу вместе, красили забор, планировали баню. Всё было просто. Без драм.
Иногда, сидя на веранде вечером, Татьяна думала о тех днях — о звонке Леши, о больнице, о разговоре с Ирой. И понимала: развод не просто закончился. Он освободил её. Полностью.
Дача стояла под звёздами — тихая, своя. И в ней наконец-то было только её жизнь. Спокойная. Счастливая. Без чужих просьб и старых обязательств.
А где-то далеко Валентина Петровна, наверное, вспоминала невестку. Но Татьяна больше не думала об этом. Она просто жила дальше. Как и должна была с самого начала.
