За чужой счет
Звонок в дверь прозвучал так, будто кто-то пытался выломать ее плечом. Лиза вздрогнула, оторвавшись от расстановки книг на новых, еще пахнущих сосной полках. Она не ждала гостей. Новый адрес, полученный всего неделю назад после долгой эпопеи с ипотекой и поисков, знали считанные единицы: пара подруг, коллеги по работе, больше никто. Сердце, глупо и предательски, ёкнуло: «Максим?». Она тут же отогнала эту мысль, сердясь на себя. Максим не знал, где она. Да и вряд ли ему было интересно.
Посмотрела в глазок. И застыла.
За дверью, заполнив собой все обозримое пространство, стояла Антонина Аркадьевна. Бывшая свекровь. Лицо было разгорячено, в глазах горел знакомый, не терпящий возражений огонь, а в руках, как трофей или как доказательство добрых намерений, болтался пластиковый пакет сеточка с парой гранатов и плюшками из соседней булочной.
Лиза отшатнулась от двери, как от раскаленной плиты. Мысли метались в панике. Откуда? Как она узнала? Антонина Аркадьевна жила в другом конце города. Но сеть старых знакомых, родственников и просто «доброжелателей», по которой, как ток, бежали новости, была ей подвластна. Кто-то увидел Лизу с риелтором, кто-то услышал от кого-то… Неважно. Факт был налицо: она здесь.
Звонок повторился, на этот раз более настойчиво, вперемешку со стуком каблука.
«Не открывать, — приказала себе Лиза. — Просто не открывать. Она постоит и уйдет».
— Лизонька! Я знаю, ты дома! Я видела, как ты в окно мелькнула! — раздался голос, громкий, уверенный, проникающий сквозь стальную дверь. — Открывай, не делай вид! У меня к тебе важный разговор!
Лиза закрыла глаза. Не откроет. Ни за что. Она пережила развод, пережила дележку разномастного хлама, который когда-то считала их общим бытом, пережила молчаливые упреки родителей («Ну кто же сейчас разводится, помирились бы!»). Она выстояла, нашла в себе силы взять огромный кредит и купить эту однокомнатную клетку на окраине — свою крепость, свое убежище. И первое, что врывается в эту крепость…
Лиза! Я не уйду! Я у подъезда буду ночевать, а ты потом перед соседями оправдывайся! — это уже был ультиматум.
Перед соседями… Соседей она еще не знала. И начинать жизнь здесь с того, что у двери твоей квартиры ночует пожилая, обиженная женщина… Лиза сдавленно вздохнула и щелкнула замком.
Дверь распахнулась, и Антонина Аркадьевна, как торнадо, вкатилась в прихожую. Ее глаза, острые, как шила, мгновенно провели ревизию: коробки, еще не распакованные, голые стены, запах свежей краски.
Ну, наконец-то! Здравствуй, здравствуй! — она, не снимая пальто (дорогого, кашемирового, подаренного когда-то Лизой и Максимом на юбилей), обняла девушку, прижала к груди, пахнущей духами «Красная Москва» и мятной жвачкой. Лиза окаменела в этом объятии. — Ой, какая же ты худющая! Не ешь, наверное, одна-то! Нервничаешь! Вот я и приехала!
Она наконец отцепилась, оглядела Лизу с ног до головы. Взгляд был оценивающим, но на сей раз — с оттенком показной жалости.
Показывай, показывай свое жилье-то! — не дожидаясь приглашения, Антонина Аркадьевна двинулась вглубь квартиры, сбрасывая каблуки прямо на линолеум. Тесноватенько… Но ничего, для одной сойдет. Хотя кто же одну-то оставит, красавицу нашу!
Лиза молча последовала за ней, чувствуя себя не хозяйкой, а экскурсоводом в собственном музее кошмаров.
Кухонька… Махонькая. Плита электрическая, неудобно. Максим нашу газовую любил, на плите его только котлеты правильные получались, — вещала Антонина Аркадьевна, тыча пальцем в технику. — А балкон-то у тебя во двор. У нас, помнишь, вид был на парк. Сыну нравилось.
«У нас». «Сыну». Каждое слово было уколом. Лиза молча сцепила руки за спиной, чтобы они не дрожали.
Гостиная, она же спальня, подверглась более тщательному анализу.
Окна на запад, солнца мало будет, сырость. Спинку-то береги. А Максим наш как раз гриппом переболел, такой кашель был… Я ему с медом молоко… Ты же не умеешь за больными ухаживать, я знаю.
Тут Лиза не выдержала.
Антонина Аркадьевна, зачем вы пришли?
Свекровь (бывшая свекровь! надо помнить) обернулась к ней. Ее лицо внезапно смягчилось, в уголках глаз навернулись искренние, как показалось Лизе, слезы.
Как зачем, деточка? Мириться! Всю картину я узнала! Ты обиделась, ушла, теперь вот квартиру купила, независимость свою показываешь. Молодец, я тебе даже завидую! Но ведь это все из-за гордости! Из-за глупой, ненужной гордости! Максим скучает по тебе!
Лиза попыталась представить Максима «скучающего». Максим, который в день, когда она набралась духу и сказала «все, хватит», лишь пожал плечами, сказал «как знаешь» и ушел к друзьям на шашлыки. Максим, чьим главным переживанием за последний год был апгрейд видеокарты.
Он… скучает? — не удержалась Лиза.
Конечно! Мужики они такие, не показывают вида, а внутри — комок страданий! Антонина Аркадьевна села на единственный стул, небрежно смахнув с него упаковочную бумагу. — Он и не знал, куда ты пропала! А я, старая дура, сразу смекнула. Нашла твою подругу, эту… Маринку. Сначала не хотела говорить, но я ей все объяснила, про наше горе семейное. Она и адресок дала. Так что все, деточка, все я знаю.
Лиза почувствовала приступ тошноты. Марина. Значит, так.
Антонина Аркадьевна, между мной и Максимом все кончено. Окончательно. Мы развелись полгода назад.
Бумажка! — презрительно махнула рукой женщина. — Бумажка ничего не значит! Вы же души друг в друге не разлюбили! Это я как психолог говорю! (Антонина Аркадьевна три года проработала кадровиком на заводе, что, по ее мнению, давало ей право на подобные заявления). Ты просто его ревновала ко мне! Признавайся!
Лиза остолбенела.
К… к вам?
Ну да! Материнская любовь — это святое, Лиза. Но я теперь все поняла. Я готова отступить в тень! Готова! Чтобы вы были счастливы. Я даже договорилась — у нас соседка, тетя Катя, комнату в центре сдает. Я перееду! Представляешь? Чтобы вам просторнее было, чтобы ты не нервничала! А тут ты свою квартирку… Так я в нее и перееду.
Лиза села на подоконник. Ей нужно было опереться на что-то твердое и холодное. Она смотрела на эту женщину, которая с таким жаром расписывала счастливое будущее, в котором не было только одного — желания самой Лизы.
Мы не будем «счастливы», — тихо, но очень четко сказала Лиза. — Максиму не нужна семья. Ему нужна мама, которая готовит, убирает и решает все проблемы. А мне… мне нужен мужчина, а не сын.
Антонина Аркадьевна замерла, как будто ее ударили по щеке. Слезы мгновенно высохли, взгляд стал жестким, ледяным.
Ах, вот оно что. Мужчина. Понятно. Уже нашла себе «мужчину», пока мой сын страдал? И квартиру, наверное, с помощью этого «мужчины» купила? Быстро ты, Лизавета. Я-то думала, ты порядочная.
Я купила ее сама! На свою зарплату! На свою ипотеку! — выкрикнула Лиза, чувствуя, как по щекам начинают ползти горячие слезы бессильной злости. — Три года я работала на двух работах, пока ваш сын играл в танчики и жил на мои деньги! Я все оплачивала! И его кредит за машину тоже!
Не смей! Не смей так говорить о нем! — Антонина Аркадьевна вскочила. — Он талантливый! Он просто не нашел себя! А ты его не поддерживала, ты его пилила за каждую копейку! Из-за тебя у него депрессия была!
Лиза тоже поднялась. В груди что-то рвануло, сломалось, и наружу хлынули слова, которые она годами держала при себе.
Депрессия у него была из-за того, что в тридцать лет ему завязывали шнурки и выбирали носки! Из-за того, что он боялся вам слово поперек сказать! Я пыталась его поддержать, предлагала курсы, искала ему вакансии! А он говорил: «Мама говорит, что это несерьезно». Мама! Мама! Его жизнь — это сплошная «мама сказала»! Я устала быть второй мамой, только без права голоса!
В квартире повисла гробовая тишина. Антонина Аркадьевна стояла, выпрямившись во весь свой немалый рост, лицо ее стало каменным.
Так. Все ясно. Ты не просто эгоистка, ты… разрушительница семейных уз. Я пришла с миром, с открытым сердцем… А ты… ты просто неблагодарная. Я тебя как дочь любила. Борщ твой любимый варила. Внуков ждала.
Вы ждали не внуков, вы ждали продолжения вашей линии. Куклу, которой можно управлять. Я в вашу идеальную конструкцию не вписывалась. Я имела свое мнение. И это было моей главной ошибкой.
Антонина Аркадьевна медленно, с достоинством, надела каблуки. Подобрала свой пакет с гранатами и плюшками.
Живи тут в своей конуре. Одна. И посмотрим, как ты без нашей семьи пропадешь. Кто тебе поможет, когда что случится? Эти твои подружки-ветреницы? Пф-ф. Максим найдет себе настоящую женщину. Добрую, покладистую. Которая семью ценит.
Она двинулась к выходу. На пороге обернулась.
И знай, Лизовета. Ты не просто квартиру купила. Ты себе могилу выкопала. Одиночества. Женского. Горького.
Дверь захлопнулась. Не грохотом, а каким-то мягким, но окончательным щелчком.
Лиза стояла посреди своей пустой, необжитой квартиры. Тело дрожало мелкой дрожью, слезы текли градом. Она упала на пол, обхватила себя руками и рыдала. Рыдала от злости, от унижения, от выплеснутого наружу яда. Она думала, что уже все пережила, что сердце заросло броней. Но оказалось, Антонина Аркадьевна знала, куда бить, чтобы было больнее всего.
Прошел час, может, больше. Темнело. По стене ползли тени от голых ветвей дерева за окном. Лиза встала. Подошла к раковине, умыла ледяной водой опухшее лицо. Потом медленно обошла всю квартиру. Своею. Купленную на свои. Выстраданную.
Она подошла к окну, тому самому, что выходило во двор. Зажглись фонари. В одной из квартир напротив включили свет, видна была фигурка женщины, которая что-то двигала на кухне. Жила.
«Могила одиночества». Да. Возможно. Но это была ее могила. Ее выбор. Ее территория. Здесь не будет бардака из носков и пивных банок. Не будет скандалов из-за нисделанных выводов уроков жизни. Не будет этого удушающего, сладковатого запаха «любви», которая на самом деле — тотальный контроль.
Лиза глубоко вздохнула. Впервые за весь этот ужасный день воздух показался ей по-настоящему свежим. Ее. Только ее.
Она достала телефон, нашла номер Марины. Набрала.
Привет, это я. Да, она была. Да, я знаю, что от тебя адрес узнала. Ничего, я справилась. Слушай, у меня тут коробок много… Не поможешь на выходных разгрести? А потом закажем пиццу, посмотрим какой-нибудь сериал. Да. У меня теперь есть для этого отличное место.
Она положила трубку, прижав ладонь к теплому экрану. За окном горели огни. Чужие, но такие же одинокие и такие же, наверное, отвоеванные в своей тихой борьбе.
Квартира молчала вокруг. Но это было молчание не пустоты, а ожидания. Ожидания новой жизни. Сложной, непредсказуемой, одинокой — но своей. Лиза повернулась спиной к двери, за которой осталось все старое, и сделала шаг навстречу своей, пока еще незнакомой, тишине.
