На месте захоронений было сыро. Глина чавкала под ногами, налипала тяжелыми комьями на дешевые ботинки Нади. Она стояла и смотрела, как рабочие закапывают её жизнь. Сергей ушел внезапно. В тридцать пять лет. Просто упал в цеху и больше не встал.
Рядом переминалась с ноги на ногу Галина Петровна. Мать Нади зябко куталась в норковую шубу и брезгливо поглядывала на внуков, жавшихся к черному пальто дочери.
— Ну всё, поплакали и хватит, — громко сказала мать, когда холмик вырос. — Поехали, Надька. Нечего тут сопли морозить. Разговор есть.
Дома, в их тесной «двушке», взятой в ипотеку, Галина Петровна сразу прошла на кухню и по-хозяйски села во главе стола.
— Значит так, — начала она, даже не сняв шапку. — Квартиру банк заберет, это ясно. Платить тебе нечем. Сережки твоего больше нет, а ты в декрете вечном сидишь.
— Я работать пойду, — тихо ответила Надя, укачивая на руках годовалого Мишу.
— Куда? Уборщицей? — хмыкнула мать. — У тебя пятеро! Пять прицепов! Кому ты нужна такая? Старших, Таньку с Пашкой, я бы в интернат определила. Временно. А мелких… Может, опека поможет.
— Вон, — шепотом сказала Надя.
— Чего? — не поняла Галина Петровна.
— Вон из моего дома! — Надя подняла голову. Глаза у неё были сухие и страшные. — Детей не отдам. Сама с голоду пропаду, а их подниму.
— Ну и дура, — мать встала, поправила шубу. — Я тебе говорила: раньше надо было думать, пока не поздно. А ты всё «зайка-лужайка». Вот и сиди теперь на своей лужайке. Ко мне за деньгами не бегай.
Через месяц банк действительно прислал уведомление. Срок — две недели на выселение. Надя металась по знакомым, искала углы, но с пятью детьми никто пускать не хотел.
И тут пришло письмо. Из деревни Залесье. Нотариус сообщал, что Надежде отошел дом от троюродной тетки, которую она видела один раз в жизни. «Дом старый, но свой», — подумала Надя. Выбора не было.
Залесье встретило их ледяным ветром. Дом стоял на краю, у самого леса. Бревна почернели, крыльцо покосилось, окна смотрели на мир мутными глазами.
— Мам, тут холодно, — захныкала пятилетняя Леночка.
— Сейчас, маленькая, сейчас протопим, — Надя старалась, чтобы голос не дрожал.
Первая ночь была испытанием. Печь дымила, дети кашляли, из всех щелей дуло. Надя накрыла малышей всем, что было — куртками, одеялами, даже ковриками. Сама не спала. Сидела и слушала, как дышит Ванечка.
У среднего сына, семилетнего Вани, был неизлечимый недуг. Ему требовалось серьезное вмешательство. Квоту обещали через год, но врач в областной сказал прямо: «Может не выдержать. Состояние ухудшается, нагрузка увеличивается. Лучше бы платно, в столице». Цена вопроса — как две таких квартиры, что у них забрали.
Утром Надя полезла на чердак заткнуть щели. Среди старого хлама, газет полувековой давности и рваных тулупов, она нашла жестяную банку из-под чая. Внутри, в промасленной тряпке, лежало что-то тяжелое.
Часы. Карманные, массивные, с цепочкой. Надя потерла крышку пальцем — серебро. На потемневшем металле проступил двуглавый орел и надпись: «За веру и верность».
— Красивые, — вздохнула она. — Только стоят ли чего?
Часы молчали. Стрелки замерли на без пяти двенадцать.
Надя спрятала находку в шкаф. Сейчас не до антиквариата. Еды осталось на три дня, дрова заканчивались, а Ване становилось хуже. Он почти не вставал, силы оставляли его при любом усилии.
Вечером началась метель. Снег валил стеной, отрезая дом от мира. Надя уложила детей, а сама села у окна. Ей было очень тяжело. Что она наделала? Привезла детей в глушь пропадать?
В дверь тихо постучали.
Надя вздрогнула. Показалось?
Стук повторился. Уверенный, глухой.
Она взяла кочергу и подошла к двери.
— Кто там?
— Пусти, хозяйка, непогода разгулялась, — голос за дверью был странный. Скрипучий, как старое дерево, но спокойный.
Надя, сама не понимая почему, отодвинула засов. На пороге стоял дед. Невысокий, в странном армяке до пят, подпоясанном веревкой. Борода седая, окладистая, а глаза — молодые, ясные.
— Проходите, — Надя посторонилась.
Старик вошел, но снег с него не падал. И холодом от него не веяло, наоборот — теплом, как от печки.
Он прошел в комнату, где спали дети, посмотрел на Ваню. Мальчик во сне тяжело дышал.
— Болеет отрок? — спросил гость.
— Недуг тяжелый, — выдохнула Надя. — Помощь нужна. Денег нет.
— Деньги — пыль, — дед сел на лавку. — А вот время — золото. Ты находку-то мою нашла?
Надя замерла.
— Часы? Ваши?
— Мои. Барин подарил, когда я его из полыньи вытащил. Давно это было… Берег я их. Знал, что пригодятся.
— Дедушка, так я их продам! — встрепенулась Надя. — Хоть медикаментов куплю. Серебро ведь.
Старик усмехнулся в бороду.
— Не торопись продавать за бесценок. Там хитрость есть. Мастер Буре шутник был. Ты возьми иголку тонкую, да под крышкой, где петля, нажми легонько. Двойное дно там.
Он встал.
— Ну, бывай, Надежда. Имя у тебя хорошее. Не унывай.
— Постойте, чайку хоть попейте! Как вас звать-то? — Надя кинулась к плите.
— Прохором кличут.
Она повернулась с чайником в руках — а комната пуста. Дверь на засове. Дети спят. Только в воздухе висит легкий запах ладана и печеного хлеба.
Всю ночь Надя не сомкнула глаз. Утром, едва рассвело, достала часы. Нашла швейную иглу. Руки дрожали. Она нащупала микроскопическое отверстие у петли, нажала.
Щелк.
Задняя крышка, казавшаяся монолитной, отскочила. Внутри, в углублении, лежала сложенная вчетверо бумажка и монета. Золотая, тяжелая. Не такая, как в ломбардах висят.
Надя развернула бумагу. «Сим удостоверяю, что податель сего имеет право…» — дальше разобрать было трудно, яти и твердые знаки.
В райцентр она поехала на перекладных. Нашла антикварную лавку. Хозяин, полный мужчина с цепким взглядом, сначала смотрел скучающе.
— Ну, серебро, 84-я проба. Тысяч пять дам, корпус потерт.
— А вы вот это посмотрите, — Надя выложила монету и бумагу.
Антиквар взял лупу. Его брови поползли вверх. Потом он побледнел.
— Откуда это у вас?
— От наследства осталось.
— Женщина… — он снял очки. — Это константиновский рубль. Пробный тираж. Их единицы в мире. А бумага — это дарственная с личной подписью великого князя. Я не могу это купить. У меня нет таких денег. Вам нужно в Москву, на аукцион. Это… это состояние.
Помощь врачей Ване оказали через месяц. Лучший специалист, лучшая клиника. Надя сидела в палате и смотрела, как розовеют щеки сына. Денег хватило с лихвой. И на дом новый хватит, и на образование всем пятерым.
Вернувшись в деревню, Надя первым делом пошла на погост. Искала долго, разгребая сухую траву. Нашла. Покосившийся крест, табличка, почти стертая дождями: «Раб божий Прохор. 1888 — 1960».
Надя положила на могилу цветы и низко поклонилась.
— Спасибо, дедушка Прохор.
Она построила новый дом. Большой, светлый, с газом и всеми удобствами. Местные уважали молодую вдову — работящая, строгая, детей в чистоте держит.
Галина Петровна появилась через полгода. Приехала на такси, вышла важная, с тортом. Оглядела новый двухэтажный коттедж, ухоженный двор.
— Ну здравствуй, доча! — мать раскрыла объятия, будто и не гнала её на улицу. — Слышала, поднялась ты? Люди говорят, клад нашла? Вот и умница. Я же говорила — всё к лучшему! А я вот приболела что-то, пенсия маленькая, может, поможешь матери? Комнат у тебя много…
Надя вышла на крыльцо. За её спиной стояли старшие дети, глядя на бабушку исподлобья.
— Здравствуй, мама, — спокойно сказала Надя.
— Ну, чего стоишь? Приглашай! — Галина Петровна уже поставила ногу на ступеньку.
— Нет.
— Что «нет»? — улыбка сползла с лица матери.
— Здесь тебе места нет. Ты свой выбор сделала, когда нас выгнала.
— Да ты… Да я на тебя в суд подам! Я мать! Ты обязана! — лицо Галины Петровны пошло красными пятнами.
— Подавай, — Надя развернулась к двери. — А пока — уезжай. У нас тихий час, Ване спать пора.
Она закрыла тяжелую дубовую дверь. Щелкнул замок.
С той стороны еще слышались крики про неблагодарность и «пять прицепов», но Надя их уже не слушала. Она шла на кухню, где пахло пирогами, а старинные часы на стене мерно отстукивали время новой, счастливой жизни.
