Дождь.
Ливень. Стена воды.
Дворники не справлялись. Видимость — метра два.
Я ехал по объездной. В сумерках. Через весь город.
Телефон на громкой связи. Партнёр что-то говорил про сделку.
— Пётр, я слышу. Приеду. Только Люду на кого-то оставить нужно…
BMW послушно гудел. Я вёл аккуратно. Дождь заливал стёкла.
Вдруг — тёмное пятно на дороге.
Прямо посреди полосы.
Я вжал тормоз. Резко. Машину чуть занесло.
— Чёрт! Пётр, подожди. Тут на дороге… собака какая-то. Чуть не сбил.
Заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше.
Я смотрел на тёмную фигуру впереди. Неподвижную.
Совсем псина обезумела. В такой ливень любое животное в укрытие прячется.
А эта сидит. Посреди дороги. Смерти ищет, что ли?
Открыл дверь. Не боясь намочить костюм за двести тысяч.
Туфли Salvatore Ferragamo за пятьдесят. Плевать.
Там живое существо. Мог бы я себя человеком назвать, если не остановился?
— Эй! Брысь! — крикнул я в сумерки.
Ждал лая. Рычания.
Вместо этого — детский плач.
Я замер.
Что?
Присмотрелся. Подошёл ближе.
Фары BMW подсвечивали картину, от которой перехватило дыхание.
Девчонка. Худая. Лет двадцать.
Огромные глаза на изможденном лице.
В руках — свёрток. Младенец.
Кожа бледная от холода. Будто призрак.
Ребёнок тихо хныкал в мокром одеяле.
— Ты что, с ума сошла?! — не выдержал я. — Какого чёрта ты на дороге?! В дождь! С младенцем! Если б я не остановился?!
Девчонка вздрогнула от моего крика.
Всхлипнула.
Прижала младенца к груди.
И тихо, но твёрдо произнесла:
— Заберите дочку к себе. Или отдайте хорошим людям. Я не хочу, чтобы она жила на улице. Как я.
Я онемел.
Меня зовут Арсений. Мне сорок пять лет.
Я владелец строительной компании в Самаре. Оборот — сто миллионов в год.
Дом в престижном районе. BMW X7 за семь миллионов. Часы Patek Philippe за два миллиона.
Жена — Людмила. Люда. Сорок два года.
Мы вместе двадцать лет.
Пятнадцать из них — она в инвалидном кресле.
По моей вине.
Это случилось в две тысячи восьмом году.
Мне было тридцать. Люде — двадцать семь.
Мы ехали из загородного ресторана. Отмечали годовщину.
Я выпил. Немного. Два бокала вина.
Показалось — нормально. Можно за руль.
Ехали по трассе. Ночь. Пустая дорога.
Я отвлёкся. На секунду. Люда что-то говорила. Смеялась.
Не заметил поворот.
Слишком поздно ударил по тормозам.
Машину занесло. Вылетели на обочину. Перевернулись.
Я — царапина на лбу. Синяк на плече.
Люда — перелом позвоночника.
Скорая. Больница. Операция. Ещё одна. Третья.
Вердикт врачей: ходить не будет. Никогда.
Повреждён спинной мозг. Нижняя часть тела — парализована.
Я помню, как проснулся в больнице.
Голова раскалывалась. Рука в гипсе.
Врач стоял у кровати. Говорил что-то. Я не слушал.
— Где Люда? — перебил я.
— Ваша жена в реанимации. Состояние тяжёлое.
— Она… она будет жить?
— Да. Но ходить… боюсь, что нет.
Мир рухнул.
Я не помню, что было дальше. Крик. Плач. Отчаяние.
Люду перевели в палату через неделю.
Я зашёл. Увидел её на больничной кровати. Бледную. Худую.
Она улыбнулась. Слабо:
— Привет, дурачок. Как ты?
— Люда… прости… — я не смог сказать больше. Упал на колени. Плакал.
— Тише. Всё хорошо. Я жива. Ты жив. Остальное неважно.
— Ты не сможешь ходить…
— Узнаю. Врачи рассказали. Ничего. Справимся.
— Люда, я… я убил твою жизнь…
— Арсений, — она взяла меня за руку. — Посмотри на меня. Я не держу зла. Это была авария. Случайность. Не вини себя.
Но я винил. Каждый день. Пятнадцать лет подряд.
Людмила больше не ходила.
Инвалидное кресло. Пожизненно.
Мы перепробовали всё. Реабилитацию. Лучших врачей в Москве, Израиле, Германии.
Диагноз везде один: необратимое повреждение. Ходить не будет.
Я продал квартиру. Купил дом. Одноэтажный. Без порогов. Удобный для коляски.
Переоборудовал ванную. Спальню. Кухню. Всё — под Людмилу.
Работал как проклятый. Строил бизнес. Зарабатывал деньги.
Не для себя. Для неё. Чтобы ей было комфортно. Чтобы ни в чём не нуждалась.
Детей у нас нет. Не получилось. После аварии врачи сказали — беременность невозможна.
Ещё один удар.
Людмила несколько лет назад просила меня уйти:
— Арсений, брось меня. Найди здоровую женщину. Заведи детей. Не трать жизнь на инвалида.
Я кричал:
— Заткнись! Никогда! Слышишь?! Я люблю тебя! Ты — моя жена! Навсегда!
— Но дети…
— Плевать на детей! Мне нужна только ты!
Это была правда. Я любил её больше жизни.
И моя вина грызла меня изнутри каждый божий день.
Пятнадцать лет мы научились жить с инвалидностью.
Людмила стала сильнее. Научилась готовить сидя. Убираться. Работать за компьютером.
Фрилансер-дизайнер. Зарабатывала неплохо. Шестьдесят тысяч в месяц.
Я гордился ей.
Мы научились радоваться мелочам. Воскресным завтракам. Фильмам по вечерам. Поездкам на море.
Но пустота оставалась. Детей не было. Дом был тихим.
И вот — дождь. Дорога. Девушка с младенцем.
Я стоял под ливнем. Смотрел на неё.
Двадцать два года, как выяснилось позже. Бродяжка. Без дома. Без денег.
Родила на улице. В заброшенном здании. Одна.
Ребёнку — две недели.
Девушка голодная. Измученная. На грани.
И она просила меня забрать её дочь. Чтобы у той был шанс.
— Ты… сдурела, что ли? — я отбросил мокрые волосы со лба. — Я не могу забрать твоего ребёнка!
— Можете. Я вижу — вы богатый. Хороший человек. Остановились. Не сбили. Вы дадите ей жизнь.
— Но…
— Я бродяжка. У меня нет ничего. Ни дома, ни еды, ни денег. Дочка умрёт со мной на улице. Я это знаю.
— А приют? Дом малютки?
— Там плохо. Я сама выросла в детдоме. Знаю. Не хочу для неё такого.
Слёзы текли по её лицу. Смешивались с дождём.
— Я прошу вас. Заберите её. Я её люблю. Поэтому отдаю.
Младенец тихо всхлипывал. Я смотрел на этот крошечный свёрток.
И вдруг понял: я не могу отказать.
— Садись в машину. С ребёнком.
Девушка недоверчиво посмотрела на меня:
— Куда?
— Домой. К моей жене. Поедем. Обогреетесь. Поедите. Потом решим, что делать дальше.
Она колебалась. Потом кивнула.
Села в салон BMW. Грязная. Мокрая. Пачкая дорогую кожу.
Мне было плевать.
Я завёл машину. Поехал домой.
В голове крутилось: «Что я делаю? Зачем везу незнакомку домой? К жене на инвалидном кресле?»
Но я не мог бросить её на дороге. Не мог.
Дома Людмила ждала в гараже. Лицо встревоженное:
— Милый! Я волновалась! Такой дождь! Чтобы на дороге ничего не случилось!
Я вышел из машины. Открыл пассажирскую дверь.
Людмила увидела девушку. Замерла.
— Люда… даже не знаю, с чего начать. На дороге… кое-что произошло.
Девушка неловко вышла. Крепко держала свёрток с младенцем.
— Чуть под машину не прыгнула. Я не знал, что делать. Забрал с собой.
Людмила смотрела на девушку. На младенца.
Потом:
— Боже! Что вы стоите?! Срочно в дом!
Засуетилась. Забыла про вопросы.
— Стой, Арсений! Ты кормишь грудью или смесь нужна? — спросила у девушки.
— Кормлю…
— Хорошо. Арсений, поезжай в аптеку. Купи подгузники, пелёнки, детскую одежду. Размер для новорождённых. А мы — немедленно в дом! Не хватало ещё простудиться!
Я не слышал у Людмилы такого командного тона уже давно.
Но спорить не стал. Развернулся. Поехал в круглосуточную аптеку.
По дороге думал: «Что дальше? Куда девать эту девушку с ребёнком?»
Нужно найти приют. Дом матери и ребёнка. Пристроить их.
Не оставлять же у нас.
Хотя… а вдруг девушка опасна? Бродяжка. Неизвестно кто. Неизвестно откуда.
Я оставил жену — на инвалидном кресле — одну с незнакомкой.
Идиот.
Ускорился. Быстро купил всё необходимое. Помчался домой.
Заехал во двор. Вбежал в дом.
Тишина. Покой.
На диване — Людмила. Держит младенца на руках. Смотрит на него с обожанием.
Девушка — в кресле. Укутана в плед. Пьёт чай. Настороженная, но расслабленная.
Я остановился. Ошарашенный.
Телефон зазвонил. Пётр.
— Да, знаю. Понял. Завтра приеду, — тихо ответил я. — Сегодня не могу.
Людмила подняла глаза:
— Арсений, давай отойдём в другую комнату?
Я кивнул. Мы уехали в спальню.
— Люда, мне нужно срочно уехать по работе. На три дня. Командировка. Что делать с… с ними?
— Что делать? — Людмила непонимающе посмотрела на меня. — Ничего. Маша с дочкой останутся здесь.
— Что?!
— Маша — так её зовут. Дочку назвала Соней. Ей две недели. Маша — обычный ребёнок. Потерявшийся. У неё никого нет. Она остаётся. А ты езжай. Мы справимся.
— Люда, ты в своём уме?! Мы её не знаем! Она жила на улице!
— И что? Она не виновата в своей судьбе. Ей двадцать два года. Она родила на улице. Одна. Выживала как могла. И попросила помощи. Мы поможем.
— Но…
— Никаких «но». Она остаётся. Точка.
Людмила была непреклонна. Железобетонная позиция.
Я сдался.
Уезжал с тяжёлой душой.
Три дня звонил по десять раз в сутки.
— Люда, всё в порядке? Она ничего не украла? Не навела своих дружков?
— Арсений, прекрати. Всё хорошо. Маша тихая, благодарная. Помогает по дому. Соня спокойная. Не звони каждый час. Работай.
На третий день вернулся. Мчался домой. Сердце колотилось.
Врываюсь в дом — тишина. Порядок.
Захожу на кухню — картина.
Людмила показывает Маше, как лепить пирожки.
Маша следит за каждым движением. Старательно повторяет.
Соня — в детской коляске. Спит.
— Откуда коляска? — только и смог выдавить я.
— Ой, милый! Приехал! — Людмила сияла. — Коляску заказала онлайн. Доставили вчера. Мы с Машенькой с утра на кухне хлопочем. Тебя ждём!
Улыбка на лице жены не сияла так ярко уже давно.
Маша похорошела за три дня. Щёки порозовели. Глаза живые.
Но заметив меня — стушевалась.
Я понял: она останется.
Прошло полгода.
Маша и Соня живут с нами. В гостевой комнате на первом этаже.
Маша помогает по дому. Готовит, убирается, ухаживает за Людмилой.
Людмила обожает Соню. Возится с ней часами. Поёт песенки. Читает сказки.
Соня подросла. Улыбается. Агукает. Здоровая, упитанная, весёлая.
Маша поначалу боялась меня. Потом привыкла.
Однажды я спросил её:
— Маша, расскажи. Как ты оказалась на улице?
Она опустила глаза:
— Детский дом. Выпустилась в восемнадцать. Никого нет. Работала официанткой. Познакомилась с парнем. Влюбилась. Забеременела. Он ушёл. Работу потеряла — беременная никому не нужна. Деньги кончились. Комнату снимала — выгнали. На улице родила. Думала — сама справлюсь. Не справилась. Поняла — дочка умрёт. Решила — лучше отдать.
— Почему не аборт?
— Не смогла. Это моя дочь. Я её люблю.
Я кивнул. Понял.
Людмила тогда сказала мне:
— Арсений, давай официально оформим опеку? Над Машей и Соней?
— Что?!
— Маше двадцать два. Она совершеннолетняя. Но мы можем стать её… ну, опекунами. Патронатными родителями. Помочь ей встать на ноги. А Соню… усыновим. Удочерим. Как наш ребёнок.
Я молчал. Долго.
Потом:
— Хорошо.
Прошло три года.
Маше двадцать пять. Она училась на курсах. Получила профессию бухгалтера. Работает в моей компании. Зарплата восемьдесят тысяч.
Живёт с нами. В отдельной комнате. С Соней.
Соню мы удочерили. Официально. Она наша дочь. По документам.
Ей три года. Ходит в садик. Умная. Красивая. Смеётся всё время.
Зовёт Людмилу «баба Люда». Меня — «дядя Сеня».
Машу — «мама».
Людмила расцвела. Впервые за пятнадцать лет я вижу её по-настоящему счастливой.
Она нянчит Соню. Играет с ней. Гуляет во дворе (я сделал пандусы везде).
Дом наполнился детским смехом. Жизнью.
Маша благодарна нам. Но мы благодарны ей.
Она вернула нам радость. Смысл. Семью.
Пятнадцать лет я корил себя за аварию. За то, что лишил Людмилу ног. Детей. Жизни.
Но судьба дала нам второй шанс.
В виде девушки под дождём. С младенцем. На дороге.
Я мог проехать мимо. Не остановиться.
Но остановился.
И это решение изменило нашу жизнь.
Чудес не бывает. Людмила не стала ходить.
Но девушку Машу и крошку Соню она приняла как своих.
И мы стали семьёй.
Настоящей.
