За стеклом
Артем привык, что жизнь течет плавно, как дорогая река временами по бархатному ложу. Его собственная квартира, купленная на деньги родителей Маши, была воплощением этой плавности: тихая, чистая, с видом на старый парк. В ней пахло свежесваренным кофе, дорогим паркетом и его собственным, ничем не омраченным авторитетом. Авторитетом хозяина. Рядом всегда была Маша – тихая, уступчивая, словно тень, растворяющаяся в интерьере, созданном по его вкусу. И свекровь, Галина Петровна, которая переехала к ним «на время» три года назад и чье присутствие стало такой же неотъемлемой частью пейзажа, как массивный гарнитур в гостиной, привезенный ею же.
Родители Маши, Ирина Леонидовна и Василий Семенович, жили в другом городе. Их приезды были редки, заранее оговорены и, как правило, сопровождались легким, едва уловимым напряжением. Артем считал их людьми простоватыми, слишком мягкими с дочерью. Они не понимали, что Маше нужна твердая рука, дисциплина, что она, лепесток, может завянуть без строгого стебля. Им, конечно, и в голову не приходило, что их «лепесток» уже месяц как не ночевал дома.
Их звонок в дверь в этот субботний вечер был неожиданным. Артем нахмурился, глядя в глазок. Планов на их визит не было. Он обернулся к Галине Петровне, которая ворковала над кастрюлей на кухне.
– Родители Маши. Нежданные.
Галина Петровна фыркнула, вытирая руки о фартук. «Ну, встречай гостей. Чайку поставим».
Артем открыл дверь с привычной, слегка снисходительной улыбкой. «Ирина Леонидовна, Василий Семенович! Какой сюрприз! Проходите».
Ирина, женщина с добрыми, чуть уставшими глазами, сразу засуетилась, снимая пальто. Василий, крепкий, молчаливый, кивнул, оглядывая прихожую. Их взгляды скользнули по пустому вешалке, где обычно висело легкое пальто Маши.
– Маша на работе задерживается? – спросила Ирина, проходя в гостиную. – Мы звонили, не берет трубку. Решили нагрянуть, сюрприз сделать.
Артем обменялся быстрым взглядом с матерью. В воздухе повисла секундная, липкая пауза. Он хмыкнул – короткий, сухой, отрывистый звук, который должен был обозначить легкую досаду, а прозвучал как выстрел.
– Вашу тупую дочь я выгнал, – произнес он спокойно, почти деловито, как будто сообщал, что сломался чайник.
Тишина, наступившая после этих слов, была настолько плотной, что в ушах зазвенело. Ирина Леонидовна замерла, не доходя до дивана. Василий Семенович медленно повернул к нему голову.
– Что? – выдохнула Ирина.
– Что ты сказал? – голос Василия был тихим, но в нем зазвучала сталь.
– Выгнал. Месяц назад. – Артем пожал плечами, делая шаг к своему креслу, своему трону. – Надоела. Слишком много себе позволяет.
Ирина Леонидовна уставилась на него, ее лицо постепенно теряло краску. Она обвела взглядом квартиру – их квартиру, купленную на их же деньги, подаренную любимой дочери.
– Мы не поняли… Это же ее квартира? – произнесла она, и в голосе ее было не столько непонимание, сколько попытка ухватиться за очевидную, неопровержимую реальность, которая вдруг рассыпалась в прах.
И тут вмешалась Галина Петровна. Она вышла из кухни, важно неся поднос с чашками, но без чайника. Ее лицо, обычно выражавшее хроническую обиду на мир, сейчас светилось самодовольством.
– Ее квартира, ее квартира… – завела она, ставя поднос на стол со звоном. – А кто в ней хозяин? Кто порядок поддерживает? Она деньги не давала мне на шубу. Я, мать ее мужа, прошу, а она отказывает! А Артем-то решил ее выгнать.? Правильно решил. Пусть теперь подумает, как перечить старшим. Воспитывать надо было лучше, пока маленькая была.
Она села в кресло рядом с сыном, выпрямив спину, как судья, вынесший окончательный вердикт. Ирина Леонидовна смотрела то на нее, то на Артема, и в ее глазах медленно, словно лед на реке весной, трескалось и рушилось что-то важное. Все представления о зяте, о его семье, о том, в каком мире жила ее дочь все эти годы.
Василий Семенович не двигался. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Но прежде чем он успел что-то сказать или сделать, Ирина вытащила из сумки телефон. Ее пальцы дрожали, но она твердо нашла в списке контактов «Машенька» и нажала вызов.
Звонок был на громкой связи. Трех гудков хватило.
– Алло, мам? – голос Маши прозвучал приглушенно, устало.
– Машенька… Родная… Ты где? – голос Ирины сорвался.
– Я… у Лены. У подруги. Все хорошо, мам, не волнуйся.
– Ты почему нам ничего не сказала?! – вскрикнула Ирина, и в ее голосе прорвалась вся боль, весь ужас этого открытия. – Глупышка ты наша! Бегом домой, давай! Сейчас же! Прямо сейчас!
В трубке послышалась растерянная пауза.
– Мам, я не могу… Артем сказал…
– Ничего он не сказал! – перебила ее Ирина Леонидовна, и ее тон из молящегося вдруг стал стальным, командным. Тон женщины, которая больше не просит, а требует. – Это твоя квартира. Твоя. Куплена на наши с отцом деньги. Мы здесь. Сейчас. И я тебе приказываю как мать: немедленно возвращайся. Сейчас увидим, кто первым вылетит отсюда.
Артем вскочил с кресла. Его надменное спокойствие начало давать трещины. «Вы что себе позволяете? Это мой дом!» – закричал он, но его голос потерял прежнюю уверенность.
– Твой? – медленно обернулся к нему Василий Семенович. Он сделал шаг вперед, и вся его могучая, молчаливая до сих пор фигура вдруг обрела такую плотность и угрозу, что Артем инстинктивно отступил. – Моей дочери принадлежит жилплощадь по документам. А то, что вы тут с мамашей устроили, называется самоуправством. И моральным насилием.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. Ни Артем, привыкший к покорности ее родителей, ни Галина Петровна, уверенная в своем праве «старшей», ни даже Василий, знавший жену как мягкую и неконфликтную.
Ирина Леонидовна оторвала взгляд от телефона и перевела его на Артема и Галину Петровну. И в этом взгляде не было уже ни растерянности, ни боли. Там бушевала ярость. Ярость матери, чье дитя обижали, унижали, вышвыривали из собственного дома. Ярость женщины, которую обманули, посчитав дурочкой. Ярость тихой реки, внезапно вышедшей из берегов.
Она сделала глубокий, шумный вдох, грудь ее вздыбилась. И она рявкнула. Это был не крик, не вопль. Это был низкий, горловой, животный рык, полный такой беспощадной силы и презрения, что, казалось, воздух в комнате сгустился и задрожал. Казалось, в самом деле, стекла в окнах звонко затряслись.
– ВОН!!! – проревела она. – Собирайте свои жалкие пожитки и ВОН ИЗ КВАРТИРЫ МОЕЙ ДОЧЕРИ! СЕЙЧАС ЖЕ! А НЕ ТО Я САМА ВАС, ГАДИН, НА МОРОЗ ВЫШВЫРНУ!
Слюна брызнула с ее губ. Лицо стало багровым. В этом древнем, первобытном материнском гневе не было ничего человеческого, только чистая, разрушительная стихия. Артем побледнел как полотно и отшатнулся, налетев на край дивана. Галина Петровна вскрикнула и схватилась за воротник блузки, ее победное выражение лица сменилось паническим ужасом. Перед ней была не милая безобидная теща, а разъяренная львица, защищающая логово.
Василий Семенович лишь молча кивнул, одобряя. Он стоял рядом с женой, его массивное тело было готово стать физическим продолжением ее воли.
Дальше все происходило стремительно и почти беззвучно. Слов не требовалось. Под грозным, неотрывным взглядом Ирины, которая, тяжело дыша, стояла посреди гостиной, Артем и Галина Петровна засуетились. Они бегали по квартире, похожие на перепуганных тараканов, сбрасывали вещи в чемоданы и сумки – его дорогие костюмы, ее вязаные кофты, безделушки, косметику. Руки их дрожали, они роняли предметы, не смея поднять взгляд. Ирина не помогала и не мешала. Она просто дышала, как дракон, и наблюдала. Василий стоял у выхода, блокируя его собой.
Через двадцать минут у прихожей стояли два чемодана и три сумки. Артем, избегая смотреть в глаза, пробормотал что-то о ключах. Ирина молча протянула руку. Он покорно вынул из кармана связку и положил ей на ладонь.
– Теперь сами, – произнес Василий, открывая входную дверь. Ледяной воздух с лестничной клетки ворвался в тепло квартиры.
Мать и сын, съежившись, выволокли свои вещи за порог. Дверь захлопнулась с таким окончательным, железным звуком, что казалось, она закрыла не просто квартиру, а целую эпоху.
Тишина, наступившая после их ухода, была иной. Она была чистой, звонкой, дышащей. Ирина вдруг обмякла, подошла к дивану и села, уткнувшись лицом в ладони. Ее плечи задрожали. Василий подошел, молча обнял ее за плечи, прижал к себе.
Через полчаса в дверь осторожно позвонили. Ирина вскочила, стремительно подошла, посмотрела в глазок и распахнула дверь.
На пороге стояла Маша. Бледная, с огромными испуганными глазами, в старом пуховике. Она выглядела на десять лет старше и в то же время – потерянным ребенком.
– Мама… Папа… – прошептала она.
Ирина Леонидовна не стала ничего говорить. Она просто втянула дочь внутрь, в тепло, и обняла так крепко, как будто хотела защитить от всех бед разом, навсегда, вдавить ее в себя, вернуть в безопасное лоно. Маша разрыдалась – тихо, безнадежно, срывающимся шепотом извиняясь за что-то.
– Все, дочка, все, – бормотала Ирина, гладя ее по волосам. – Все кончилось. Ты дома.
Василий принес чай. Настоящий, крепкий, в большой чашке, которую Маша всегда любила. Они сидели втроем в тихой гостиной. Постепенно, рывками, сквозь слезы, Маша рассказала все. О мелких унижениях, о тотальном контроле, о деньгах, которые она должна была отчитывать до копейки, о требованиях Галины Петровны, о том, как Артем называл ее «тупой», «безрукой», «никудышной хозяйкой». О том, как месяц назад, после ссоры из-за шубы, он приказал ей «проветриться» и не пустил обратно, сменив замки. А она… она была так сломлена, так уверена в своей никчемности, что даже родителям не решилась позвонить. Стыдно было.
Ирина и Василий слушали, и с каждым словом их сердца сжимались от боли и стыда за свое доверие, за свою слепоту.
– Почему ты нам не сказала? – снова спросила Ирина, но уже без упрека, с одной лишь бесконечной жалостью.
– Я думала…. Я думала, это я во всем виновата. Что я недостаточно стараюсь… – Маша уткнулась лицом в материно плечо.
– Никогда, слышишь, никогда ты не виновата в том, что другие люди – подонки, – твердо сказал Василий. Его обычно молчаливый голос звучал необыкновенно четко. – Завтра же поедем к юристу. Оформим все, как должно. А потом… Потом продадим эту квартиру. Или выкупим их долю. Не важно. Ты начнешь все с чистого листа. Мы с тобой.
Ночь они провели все вместе. Родители улеглись в гостевой, но долго не спали, прислушиваясь, не плачет ли дочь за стеной. Но из комнаты Маши доносилось лишь ровное, легкое дыхание человека, который наконец-то может спать, не боясь окрика.
Утром Ирина разбирала вещи в прихожей. Она увидела на столике в коридоре забытый Артемом бумажник. Механически открыла. И среди кредиток и визиток увидела фото. Не Маши. Молодой, улыбающейся женщины. На обороте подпись: «Люблю. Твоя Леночка». И дата – полгода назад.
Ирина показала находку мужу и дочери. Маша сначала просто смотрела на фотографию, потом медленно покачала головой. На ее лице не было боли, только горькое, странное облегчение.
– Значит, не только потому, что я «тупая», – тихо сказала она. – Значит, и шуба была просто предлогом.
– Неважно почему, – сказала Ирина, разрывая фотографию на мелкие кусочки и отправляя их в мусорное ведро. – Важно, что он ушел. Навсегда.
Через месяц, после хлопот с юристами и риелтарами, Маша стояла в пустой, вымытой, светлой квартире. Она продала ее. Здесь жить она больше не могла.
Маша с родителями вышла на улицу. Мороз крепчал, но солнце слепило глаза, отражаясь от белого снега.
– Куда теперь, дочка? – спросил Василий, загружая последнюю коробку в багажник их старенькой, но надежной машины.
Маша обернулась, посмотрела на окна бывшей квартиры. За ними осталось семь лет жизни, которые теперь казались чужим, плохим сном.
– Домой, папа, – сказала она твердо, садясь на заднее сиденье рядом с матерью. – Пока – к вам. А там… увидим.
Ирина Леонидовна взяла ее руку в свои, уже спокойные, теплые ладони. В ее рыке, том самом, от которого тряслись стекла, растворилась вся ярость. Осталась только тихая, несгибаемая сила. Сила, которая знает, что дом – это не стены, купленные за деньги. Дом – это там, где тебя ждут, где тебя защитят. Где за тебя готовы рявкнуть так, что содрогнутся самые толстые стекла иллюзий.
