— Да ты позорище, Марина. Мне с тобой стыдно в люди выйти, — Алексей сказал это так буднично, будто попросил передать соль.
— Соль вон там. И стыд свой тоже туда положи, — Марина не подняла головы от раковины. — Только не забудь крышечкой накрыть, чтоб не воняло.
— О, пошла королева язвительности. — Он даже усмехнулся, не отрываясь от телефона. — Слушай, ну правда же. Ты в зеркало себя видела?
Марина выключила воду. На кухне было липко: на столе крошки от вчерашних сухариков, кружка с чаем стояла так, будто её специально оставили на самом краю — на случай, если жизнь покажется недостаточно шаткой. Холодильник гудел как старый троллейбус, на подоконнике скучал кактус, который жил вопреки всему, как будто из принципа.
— В зеркало? — тихо переспросила она. — Я себя вижу каждый день. С шести утра. В маршрутке. В МФЦ. Потом в подработке. И снова в маршрутке. У меня, Лёша, зеркало — это окна. Понимаешь? Окна.
— Ну и вот. Окна тебе, значит, показывают женщину… — он поискал слово, — …уставшую. Очень.
— Спасибо, профессор очевидности. — Марина повернулась к нему. — А тебя окна что показывают? Мужчину, который третий год “рассылает резюме” и не может донести мусор до бака?
Он поднял глаза — чуть-чуть, как человек, которого отвлекли от важнейшей операции.
— Марин, не начинай. У меня сегодня собеседование.
— Куда? В диван? Он тебя уже давно принял на должность “лежачий специалист”.
Алексей отложил телефон на стол, по-хозяйски, как печать на документ: разговор окончен.
— Ты знаешь, почему я так говорю? Потому что мне обидно. Я мужик. Я хочу гордиться женой.
— Так гордись. — Марина сняла с крючка свою старую куртку. — Я тебя не держу. Хочешь гордиться — гордись в одиночку.
— Да брось ты, — раздражённо сказал он. — Опять драму устроишь на ровном месте.
Марина посмотрела на него и подумала: ровное место — это когда у тебя есть силы. А когда ты тащишь на себе квартиру, еду, коммуналку, его “пока не нашёл подходящее” и собственную усталость, любое место становится наклонным, и катишься по нему вниз, и только успевай тормозить ногами.
— Слушай, — сказала она уже на пороге. — Я вечером поздно. Не жди ужин. И не пиши мне “где ты”. Я не в твоём приложении на телефоне.
— О-о, какие мы умные стали. — Алексей снова уткнулся в экран. — Ты бы лучше стала умной в уходе за собой. Ты же женщина, Марина.
Марина хлопнула дверью — не красиво, но честно. В подъезде пахло кошками и мокрой штукатуркой. Лифт снова не работал, и она пошла пешком, считая ступеньки как мелочь: десять, двадцать, тридцать — всё равно не хватает.
На улице был октябрь, из тех московских октябрей, когда вроде бы ещё не зима, но уже и не осень — состояние “ни туда ни сюда”, как их брак. На остановке кто-то ругался по телефону, кто-то молчал, уткнувшись в шарф. Марина стояла и думала: интересно, если я исчезну на сутки, он заметит? Или заметит только отсутствие денег в кошельке?
Маршрутка тряслась, словно ей тоже надоело жить. Марина увидела своё отражение в стекле: волосы собраны кое-как, под глазами тени, губы без цвета — будто стерли ластиком. Она вспомнила, как раньше красилась даже в магазин: не потому что “для кого-то”, а потому что самой было приятно. А теперь приятное ощущение стало роскошью, вроде поездки на такси без причины.
В МФЦ её встретила очередь — не люди, а обиженные судьбой файлы, которые требуют открыть и распечатать.
— Марина Викторовна, — пропела начальница Ирина Павловна, женщина с голосом, как у миксера, и взглядом, как у камеры наблюдения. — Вы опять опоздали на три минуты.
— Маршрутка застряла, — спокойно сказала Марина. — У нас пробки. Это, кажется, не моя личная фантазия.
— Пробки у всех, — отрезала Ирина Павловна. — Мы здесь не на прогулке. Улыбочку включили. Люди должны видеть сервис.
Марина включила “улыбочку”. Это был такой внутренний рычажок: дергаешь — и лицо становится “всё хорошо”. А внутри всё не хорошо, но это внутри никого не интересует.
К обеду у неё уже гудела голова от чужих вопросов:
— А почему мне отказали?
— А где справка?
— А вы сами-то понимаете, что написано?
— Девушка, вы вообще работаете?
Марина работала. Работала так, что иногда хотелось выдать себе талончик “к специалисту по жизни”.
После смены — подработка. Два раза в неделю она мыла офис в бизнес-центре у станции метро, где пахло дорогим кофе и чужой уверенностью. Ей платили наличными, и это было единственным, что имело вкус свободы.
В девять вечера, уставшая до дрожи, она поднялась домой. В квартире было темно, но телевизор светил голубым прямоугольником, как аквариум с неоновыми рыбками.
Алексей сидел на диване, в спортивных штанах, как всегда готовый к марафону — правда, марафон у него проходил между диваном и кухней.
— О, вернулась, — сказал он. — А я думал, ты решила меня воспитывать и ночевать в подъезде.
— Хотела, — честно ответила Марина. — Но там сквозняк. И кошки.
— Слушай, у меня новости. — Он оживился. — Я нашёл тему.
Марина сняла обувь. Носки были мокрые: осень делала своё дело.
— У тебя каждый месяц “тема”. В прошлом месяце была “доставка”. До этого — “автозапчасти”. Ещё раньше — “покупать дешевле, продавать дороже”. Что сейчас? Космический туризм?
— Не смейся. Это серьёзно. — Алексей наклонился, будто собирался сообщить государственную тайну. — Есть один знакомый. Он в продвижении. Там такие деньги крутятся… Я могу войти.
— Войти куда? — Марина прошла на кухню, включила свет. Там всё было как утром: кружка, крошки, липкий стол. Жизнь вообще любила повторяться, если её не перебивать.
— В проект. — Алексей появился в дверях. — Надо просто вложиться. Стартовый взнос. И дальше — пассивный доход.
Марина медленно повернулась. Внутри у неё шевельнулось что-то неприятное, как у человека, который в темноте наступил на мокрую тряпку и не знает, чья она.
— Сколько?
— Не так много. — Он сказал это слишком быстро. — Пятьдесят.
— Пятьдесят чего? — Марина даже не моргнула. — Лопат по голове?
— Ты неадекватная, Марин. Пятьдесят тысяч.
Марина посмотрела на его лицо и вдруг очень ясно увидела: он не просит. Он считает, что это уже его. Как воздух. Как её зарплата. Как её силы.
— У нас нет этих денег, — сказала она.
— Есть. — Алексей пожал плечами. — Ты же откладывала. На “подушку”. На ремонт. На отпуск.
— Я откладывала на то, чтобы у нас не отвалился балкон и не упала стиральная машина, — спокойно сказала Марина. — А не на твою “тему”.
— Да что ты понимаешь! — вспыхнул Алексей. — Ты сидишь в своём МФЦ и думаешь, что жизнь — это бумажки и очереди. А я хочу вырваться!
— Вырвись. — Марина открыла холодильник. Там стояла кастрюля с гречкой и контейнер с котлетами. — Только не за мой счёт.
Он шагнул ближе.
— То есть ты мне не веришь?
— Лёша, я тебе верила три года. — Марина закрыла холодильник. — Верила, что ты ищешь работу. Верила, что тебе “не звонят”. Верила, что у тебя “сложный период”. А теперь скажи честно: ты хоть раз за эту неделю отправил резюме?
Алексей отвёл глаза.
— Ну… я смотрел вакансии.
— Смотрел. — Марина кивнула. — То есть ты у нас не безработный, а зритель.
Он будто обиделся по-настоящему, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.
— Ты меня унижаешь.
— Нет, — сказала Марина. — Я просто называю вещи своими именами.
Стук в дверь оборвал их. Марина вздрогнула: опять соседи? Алексей, наоборот, замолчал — он всегда умел мгновенно становиться приличным при свидетелях.
На пороге стояла Оля, новая соседка с третьего этажа. Молодая женщина, с живыми глазами и растрёпанным хвостом, рядом — мальчик лет пяти, серьёзный, как маленький бухгалтер.
— Марина, привет, — сказала Оля быстро, будто боялась передумать. — Слушай, выручишь? У меня мука закончилась, а я ребёнку обещала блины. Можно стакан?
Марина на секунду растерялась: блины у неё ассоциировались с детством, с субботой, когда мама включала радио и шуршала пакетом с сахаром. Это было из той жизни, где никто не говорил “стыдно с тобой”.
— Конечно, — сказала она. — Сейчас.
Пока она насыпала муку в пакет, мальчик смотрел на неё внимательно.
— Тётя Марина, а вы всегда такая серьёзная?
Марина усмехнулась.
— Почти всегда. Это профессиональное.
— А мама говорит, что надо иногда смеяться, — сказал мальчик и, не дожидаясь ответа, добавил: — А то морщины будут.
Оля покраснела.
— Миша, ну что ты…
— Да пусть, — сказала Марина. — Он прав.
Алексей стоял в комнате и слушал. Марина ощущала его взгляд, как тёплую липкую пленку.
Когда дверь закрылась, Алексей выдохнул:
— Опять ты с этой соседкой. Смотри, она тебя научит “независимости”.
— А тебя — ответственности, — ответила Марина и сама удивилась, как легко это вышло.
Он усмехнулся, но усмешка была нервная.
— Слушай, Марин. Не надо из меня монстра делать. Я просто хочу нормальную жизнь.
— Я тоже. — Марина поставила муку на полку. — Только у нас разные представления о “нормальной”.
Он прошёл на кухню, открыл шкафчик.
— А где мои печенья?
— Какие печенья?
— Ну я вчера покупал. — Алексей замер. — Ты их куда дела?
Марина почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. “Вчера покупал” — это звучало так, будто он вчера оплатил ипотеку.
— Ты вчера покупал на мои деньги, — спокойно сказала она. — И вообще, я не трогала. Ищи.
Он поискал, погремел пакетами и вдруг резко сказал:
— Ты всегда всё превращаешь в бухгалтерию! Вот почему ты стала… такой.
— Какой? — Марина подняла на него глаза.
— Никакой. — Он бросил слово, как грязную тряпку. — Никакой и злая.
Марина молчала. Её вдруг накрыла не злость даже, а ясность: он не изменится. Он будет только менять объяснения, почему ему “не получилось”, “не дали”, “не повезло”. А платить за это будет она — деньгами, нервами, лицом в отражении.
Ночью она долго не могла уснуть. Алексей храпел рядом, как человек, которому спокойно. Марина лежала и думала: интересно, если завтра я просто не приду домой — что он сделает? Испугается? Начнёт искать? Или сначала посмотрит в кошелёк?
Утром она обнаружила странное: на тумбочке не было её серёжек. Небольших, серебряных, без камней — подарок мамы на свадьбу. Марина не была любительницей украшений, но эти серёжки были как якорь: напоминание, что она когда-то была не только работником и домработницей, но и женщиной, которой желали счастья.
— Лёша, ты не видел мои серёжки? — спросила она, стараясь говорить ровно.
— Какие ещё серёжки? — Алексей потянулся. — Ты опять что-то потеряла?
— Не потеряла. Они лежали здесь.
— Ну значит, куда-то сунула. Ты у нас мастер всё прятать, а потом орать. — Он зевнул. — Иди, опаздываешь.
Она ушла, но мысль засела занозой. Днём, в перерыве, она залезла в банковское приложение. Не то чтобы она была мнительной — просто жизнь с Алексеем вырабатывала полезные навыки, вроде тревожности и самоконтроля.
И увидела списание. Небольшое, но неприятное: “микрозайм”. Марина сначала не поняла, что это. Потом увидела вторую строку. И третью.
Её ладони вспотели. Она перечитала. Да, микрозайм. На её имя.
Марина сидела на стуле в комнате отдыха МФЦ и слышала, как рядом кто-то обсуждает отпуск в Сочи, как кто-то ругается с принтером. А у неё внутри будто кто-то тихо, аккуратно вытащил пол и сказал: “Теперь держись как хочешь”.
Она набрала Алексея.
— Ты брал займы? — спросила она без приветствий.
— Ты чего? — голос у него сразу стал чужой. — Какие займы?
— На моё имя оформлены. Три. В этом месяце. — Она говорила медленно, чтобы не сорваться на крик, который всё равно ничего не изменит. — Лёша. Я сейчас не шучу.
Пауза была длинной. Слишком длинной для “нет”.
— Марин, послушай… — начал он.
— Я слушаю, — сказала она ледяным голосом.
— Это временно. Я закрыл бы. Просто… — он запнулся, — …надо было перекрыть одно.
— Одно что? — Марина ощутила, как у неё дрожат губы. — Одну твою “тему”? Или одну твою лень?
— Ты не понимаешь! — Алексей повысил голос. — Там всё сложно. Я попал. Но я выберусь!
— Ты попал, а выберусь я, — сказала Марина. — Очень удобно.
Он заговорил быстрее, как человек, который пытается заткнуть дыру словами.
— Это из-за тебя тоже! Ты меня постоянно гнобишь. Я нервничаю. Я не могу нормально сосредоточиться. Мне нужна поддержка.
— Поддержка? — Марина тихо рассмеялась, и смех был страшный даже для неё самой. — Лёша, ты украл у меня не серёжки. Ты украл у меня доверие. И, кажется, ещё пару лет жизни.
— Не драматизируй, — резко сказал он. — Какие годы? Ты всегда преувеличиваешь.
Марина отключила звонок. Смотрела на экран, как на чужую руку, которую держишь и не узнаёшь.
Вечером она пришла домой раньше. В квартире было тихо, и тишина показалась подозрительной.
Алексей сидел на кухне. Перед ним лежали какие-то бумаги, открытый ноутбук, и он выглядел сосредоточенным — настолько сосредоточенным, что Марина сразу поняла: это не про работу. Это про спасение себя.
— Ты дома? — спросил он, как будто удивился её существованию.
— Да. — Марина сняла куртку. — Давай. Объясняй.
— Я всё решу, — сказал он. — Ты не понимаешь, это шанс. Если сейчас вложиться…
— Хватит. — Марина перебила. — Я не буду слушать про “вложиться”. Я хочу услышать: зачем ты оформил на меня займы?
— Потому что мне бы не дали! — выкрикнул он. — У меня кредитная история…
— У тебя кредитная история, а у меня — жизнь. — Марина подошла ближе. — Ты понимаешь, что ты сделал?
Он вскочил.
— Да что ты заладила! Ты как моя мать! Всё контролировать, всё считать! Вот поэтому ты и…
— И что? — Марина смотрела прямо. — Договаривай. “Замухрышка”? “Позорище”? Давай, скажи. Ты же любишь быть смелым на словах.
Алексей замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — страх? злость? обида? Всё вместе.
— Ты без меня не справишься, — выдавил он наконец. — Ты просто не понимаешь, как мир устроен. Ты думаешь, что если много работать, то тебя будут уважать. Да всем плевать!
Марина вдруг устало кивнула.
— Возможно. Но знаешь, что точно? Мне плевать, что ты думаешь. Потому что я устала жить в твоём болоте.
— О, понеслось, — Алексей усмехнулся. — Сейчас ты скажешь “развод”.
— Да, — спокойно сказала Марина. — Развод.
Он замер, как будто его ударили не словами, а чем-то тяжелым.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела, — ответила Марина. — С сегодняшнего дня.
— Куда ты пойдёшь? — Алексей поднял голос. — Это моя квартира тоже!
— Твоя? — Марина усмехнулась. — Ты коммуналку платил хоть раз за последние полгода?
Он открыл рот и снова закрыл. Спорить цифрами с Мариной было бессмысленно: цифры были её ежедневной реальностью.
Снова стук в дверь — и снова эта короткая пауза, когда жизнь делает вид, что она культурная.
Оля стояла на пороге одна, без сына. В руках — пакет с сахаром и баночка варенья.
— Марин, у меня тут… — начала она и замолчала, потому что увидела лицо Марины.
— Оля, зайди, — сказала Марина тихо.
Алексей при виде соседки мгновенно стал “приличным”: выпрямился, натянул улыбку.
— Здравствуйте, — сказал он. — Мы тут разговариваем.
— Я слышу, — спокойно ответила Оля. — На весь подъезд.
Марина неожиданно для себя села на табурет и закрыла лицо ладонями. Она не плакала — слёз не было. Было ощущение, что её изнутри вывернули и показали всем.
Оля подошла ближе.
— Марин… — мягко сказала она. — Всё плохо?
Марина подняла голову.
— Он оформил на меня займы, — произнесла она вслух, и от этого стало как-то яснее, будто диагноз поставили не телу, а браку. — И серёжки пропали. Мамины.
Оля резко повернулась к Алексею.
— Ты что, совсем? — спросила она таким тоном, что даже Алексей отступил на шаг. — Это же не “ошибка”. Это… это подлость.
— Да кто ты такая, чтобы меня судить! — Алексей сорвался. — Разведёнка со своими советами!
— Я такая, — спокойно сказала Оля, — которая больше не даёт мужчинам превращать женщин в банкомат. И Марина тоже не даст. Правда ведь?
Марина посмотрела на Олю. В её глазах было не жалость — уважение. Это было редкое чувство, почти забытое.
— Правда, — сказала Марина.
Алексей метнулся к двери, как зверь в клетке.
— Я никуда не уйду! — заорал он. — Это вы меня выгоняете? Вы?!
— Лёша, — Марина поднялась. Голос её был тихим, но от этого ещё страшнее. — Ты сейчас возьмёшь свои вещи. И уйдёшь к своему “знакомому”. И будешь там строить пассивный доход. А я буду строить активную жизнь. Понял?
— Да ты… — он задохнулся. — Да ты без меня никто!
Марина подошла к шкафу, открыла верхний ящик и достала папку. Она сама удивилась, что сделала это так уверенно.
— Вот документы на квартиру, — сказала она. — Вот мои выписки. Вот заявления, которые я завтра подам: в банк, в полицию, куда нужно. Я не хочу войны. Но если ты будешь играть в хозяина — я сыграю в юриста. И поверь, у меня в очередях половина клиентов — такие же “умники”. Я уже научилась разговаривать с ними их языком.
Оля тихо присвистнула.
— Марин, вот это да.
Алексей смотрел на папку, как на оружие.
— Ты не посмеешь… — повторил он, но уже без прежней уверенности.
— Посмею, — сказала Марина. — Потому что мне наконец стало страшнее жить с тобой, чем без тебя.
Он молча прошёл в комнату. Долго копался. Шуршал пакетами. Пыхтел. Возвращался на кухню, будто хотел сказать что-то “последнее”, но не находил слов. Наконец вытащил спортивную сумку, бросил на плечо и остановился у порога.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он глухо.
— Возможно, — ответила Марина. — Но это будет мой выбор. А не твой.
Дверь закрылась. В квартире стало так тихо, что Марина услышала, как тикают часы, хотя раньше они тонули в телевизоре и вечных Лёшиных “потом”.
Оля поставила на стол варенье и сахар.
— Я не знала, что принести, — сказала она неловко. — Понимаю, глупо. Но… на чай.
Марина вдруг рассмеялась. Сначала коротко, потом громче. Смех был как воздух после душной маршрутки.
— Ты не представляешь, как это сейчас не глупо, — сказала она. — У меня впервые за долгое время появилось ощущение, что я дома. В своей квартире. В своей жизни.
Оля села напротив.
— Слушай, — сказала она деловым тоном. — Завтра идём вместе. Ты — по заявлениям, я — с тобой. Одной нельзя. Там любят давить.
— Я справлюсь.
— Ты справишься, — согласилась Оля. — Но вместе — быстрее. И спокойнее.
Марина кивнула и вдруг почувствовала странное: не счастье — рано. Но лёгкость, как будто с плеч сняли мешок с картошкой, который она носила и называла “семья”.
— Оля, — сказала Марина тихо. — А если он придёт?
— Тогда мы вызовем участкового, — спокойно ответила Оля. — И пусть расскажет ему, что взрослость — это не слова, а поступки.
Марина посмотрела на окно. В стекле отражалась женщина — всё ещё уставшая, да. Но глаза были другие: не потухшие, а злые и живые. И это, как ни странно, было хорошим знаком.
— Знаешь, — сказала Марина с лёгкой иронией, — я, оказывается, не никакая. Я просто долго жила с человеком, который хотел, чтобы я была удобной.
Оля усмехнулась.
— Добро пожаловать в клуб неудобных.
Марина встала, включила чайник и впервые за много месяцев подумала не “как дожить до выходных”, а “как теперь будет”. И это “как” было пугающим. Но в нём наконец-то было место для неё самой.
