Таня была готова на все, чтобы забрать из детдома Мишку — сына своей спившейся соседки. Даже купить себе мужа. Пашка-игроман идеально подходил на роль фиктивного отца, пока не решил, что на Танином горе можно заработать дважды. Но он не знал, что старый платиновый кулон, который Таня хранила как зеницу ока, приведет в их жизнь женщину, способную разрушить любые схемы.
***
— Вы меня, Татьяна Игоревна, конечно, извините, но куда вам пацана? — Инспектор опеки, грузная дама с химической завивкой, брезгливо перекладывала бумажки. — У вас зарплата — кот наплакал. Жилье — комната в общежитии. А мальчик сложный.
Я сжала сумочку так, что побелели костяшки пальцев.
— Я работаю на двух работах. Я потяну. Мы с Мишкой друг друга знаем с пеленок. Он ко мне тянется!
— Тянется — не тянется, а закон есть закон. — Она сняла очки и посмотрела на меня как на пустое место. — Нет у вас полной семьи. Нет дохода. Вот если бы муж был… Надежный, с квартирой. А так — извините. Мальчика готовят к переводу в интернат для коррекционных детей.
— Какой коррекционный?! — я вскочила, опрокинув стул. — Он нормальный! Просто запущенный! Мать пила, отец неизвестно где, он просто молчит от стресса!
— Сядьте! — рявкнула инспекторша. — Истерики мне тут не нужны. У вас месяц, пока мы оформляем документы. Не найдете мужа и нормальное жилье — Миша поедет в спецучреждение. Следующий!
Я вылетела в коридор, глотая злые, горькие слезы. Перед глазами стоял Мишка. Шестилетний, лопоухий, с вечно испуганным взглядом затравленного волчонка.
Когда его мать, Люську, лишали прав (а потом она и вовсе сгорела от паленой водки), он вцепился в мою юбку и выл так, что участковый курить вышел. Я обещала. Я поклялась ему, что заберу.
И что теперь?
В кармане завибрировал телефон. Звонил Пашка. Местный наш «бизнесмен», а по факту — должник, игроман и перекати-поле.
— Танька, займи пятихатку до вторника, трубы горят, сил нет!
И тут меня осенило.
— Паш, — сказала я в трубку, вытирая слезы. — Приходи вечером. Есть разговор. Не про пятихатку. Про твою жизнь.
***
Пашка пришел трезвый, но помятый. Сел на табуретку, покосился на пустую кастрюлю.
— Жрать есть чё?
— Сначала дело, — отрезала я. — Садись и слушай. Мне нужен муж. Срочно. На бумаге.
Пашка поперхнулся воздухом и загоготал, показав щербатый рот:
— Ты чё, рыжая, белены объелась? Влюбилась, что ли? Так я не по этой части, мне свобода дороже!
— Заткнись и слушай, — я хлопнула ладонью по столу. — Мне опека ребенка не дает без мужа. Мы расписываемся. Ты идешь со мной в опеку, делаешь умное лицо, показываешь документы на свою долю в бабкиной квартире. Я усыновляю Мишку. Через полгода разводимся.
— А мне какой резон? — Пашка прищурился, в глазах мелькнул калькулятор. — Геморрой один. Опека, проверки… Нафиг надо.
— Я закрою твой долг перед «Быстроденьгами». Весь. С процентами.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает кран и как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Пашка знал, что долг там висит страшный, его уже коллекторы караулили у подъезда.
— Откуда бабки, Тань? — он подозрительно сощурился. — Ты ж сама на макаронах сидишь.
— Не твое дело. Нашла.
Я врала. Денег у меня не было. Было только одно — старинный платиновый кулон с сапфиром. Единственное, что осталось от моей настоящей матери, которая бросила меня в роддоме тридцать лет назад. Приемные родители, умирая, отдали мне эту коробочку. «На самый черный день, Танечка».
День настал. Чернее некуда.
— Ладно, — Пашка шмыгнул носом. — Но учти, жить я буду у тебя. Мою квартиру сдавать будем, чтоб долги быстрее раскидать. И кормить меня будешь.
— Ты совсем обнаглел?
— Ну, нет так нет. Ищи другого дурака с квартирой.
Я смотрела на его наглую рожу и понимала: выхода нет.
— Согласна.
***
В ЗАГСе на нас смотрели косо. Я — бледная, с дрожащими руками, Пашка — в единственном приличном пиджаке, который был ему мал в плечах, и с амбре вчерашнего перегара, который он пытался забить мятной жвачкой.
— Согласны ли вы…
— Да согласен, давай быстрее, — буркнул Пашка.
Когда мы привели Мишку домой, он первым делом забился под стол.
— Вылезай, пацан, батя пришел! — гаркнул Пашка, стягивая ботинки.
— Не ори на него! — шикнула я. — Иди руки помой, «батя».
Начался ад. Пашка, почуяв безнаказанность, вел себя как барин. Разбрасывал носки, курил в форточку, требовал борща и котлет.
Мишка его боялся до икоты. Как только слышал поворот ключа в замке, сразу бежал ко мне и прятал лицо в колени.
— Тетя Таня, а он скоро уйдет? — шептал он по ночам.
— Скоро, маленький, скоро. Потерпи.
Однажды пришла проверка из опеки. Та самая дама с химией.
Пашка преобразился. Надел чистую рубашку, пригладил вихры.
— Да мы души в нем не чаем! — распинался он, обнимая деревянного от ужаса Мишку. — Своих-то бог не дал, вот, решили сироту обогреть. Я ж работаю, стараюсь, все в дом.
Инспекторша растаяла.
— Ну, вижу, вижу. Ошибалась я в вас. Хорошая семья, крепкая. Живите.
Как только дверь за ней закрылась, Пашка оттолкнул ребенка и плюхнулся на диван.
— Фух, ну и цирк. С тебя пиво, Танька. Я отработал.
Я смотрела на него с ненавистью. Но документы были подписаны. Мишка был со мной. Это главное.
***
Гром грянул через три месяца. Мишка начал задыхаться. Сначала просто кашлял, потом стал синеть по ночам.
Врачи гоняли нас по кабинетам неделю. Вердикт кардиолога прозвучал как выстрел в упор:
— Порок сердца. Запущенный. Нужна операция. Квоты кончились, ждать год. Но год он не проживет.
— Сколько? — спросила я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Врач назвал сумму. Я даже не сразу поняла, сколько там нулей. Это была стоимость хорошей иномарки.
Дома я сидела на кухне, обхватив голову руками. Пашка, узнав новости, только хмыкнул.
— Ну чё, попала ты, мать. Сдавай обратно пацана. Помрет ведь тут, потом менты затаскают.
— Заткнись! — заорала я. — Он не вещь, чтобы его сдавать!
— А где ты бабки возьмешь? Почку продашь? Или опять свой кулон достанешь? Кстати…
Он вдруг замолчал, и в его глазах загорелся нехороший огонек.
— А кулончик-то твой, Тань, говорят, непростой. Я тут погуглил… Платина, камушек редкий.
Я похолодела. Я ведь продала серьги из того же комплекта, чтобы закрыть его долг. Кулон остался. Я берегла его. Надеялась, что по нему, может быть, когда-нибудь найду родню.
— Не смей, — прошептала я. — Даже не думай.
— Да ладно тебе, — Пашка ухмыльнулся. — Продадим, вылечим пацана. И мне на раскрутку останется.
— Нет! Это на операцию! Только на операцию!
— Ну, смотри сама. Или мы продаем его вместе, или я завтра иду в опеку и говорю, что ты бьешь ребенка. И что брак у нас фиктивный. Посадят тебя, Танька. За мошенничество.
***
Я не спала всю ночь. Смотрела на спящего Мишку, слушала его тяжелое, свистящее дыхание.
Утром я достала шкатулку. Пашка стоял над душой.
— Давай сюда, я сам к оценщику снесу. У меня знакомый есть.
— Нет, — я сжала кулон в кулаке. — Пойдем вместе. Я тебе не верю.
Мы поехали в центр, в элитный ломбард. Оценщик, пожилой еврей в очках с толстыми стеклами, долго вертел украшение в руках, смотрел в лупу.
— Откуда у вас это, девушка? — спросил он тихо.
— От мамы осталось.
— Это работа мастера Фаберже, конец 19 века. Уникальная вещь. Тут гравировка есть, видите? «Любимой А. от В.»
— Сколько? — перебил Пашка, жадно дыша.
Оценщик назвал сумму. Пашка присвистнул. Этого хватало на операцию, на реабилитацию, и еще осталось бы на однушку в нашем городе.
— Оформляйте, — сказала я.
— Деньги наличными? — спросил оценщик.
— На карту, — быстро сказал Пашка. — На мою. У жены карта заблокирована.
— Нет! — крикнула я. — Только на счет клиники!
Пашка больно сжал мой локоть.
— Не дури, Тань. Как мы потом остаток выведем?
Начался скандал. Охранник уже косился на нас. И тут дверь открылась, и в ломбард вошла женщина.
Высокая, статная, в дорогом пальто. Ей было за пятьдесят, но выглядела она как королева. Она подошла к витрине, но вдруг замерла, услышав наш крик.
— Покажите, — властно сказала она оценщику, указывая на кулон в моих руках.
— Простите, мадам, это клиенты…
— Покажите!
Я растерялась и разжала ладонь. Женщина побледнела. Она схватила кулон, перевернула его, увидела гравировку и подняла на меня глаза. Глаза были точь-в-точь как у меня — серые, с зелеными крапинками.
— Откуда? — прошептала она. — Откуда у тебя это?
***
— От матери, — огрызнулась я, пытаясь забрать кулон. — Отдайте, нам деньги нужны, ребенок умирает!
— От какой матери? Имя!
— Я не знаю! — я сорвалась на крик. — Я приемная! Меня подбросили тридцать лет назад с этой побрякушкой в пеленках!
Женщина покачнулась. Охранник подхватил её под руку.
— Таня? — спросила она одними губами. — Танечка…
Пашка, почуяв неладное, вмешался:
— Слышь, тетка, ты нам сделку не срывай. Или покупай, или вали.
Женщина выпрямилась. Взгляд её стал стальным.
— Я покупаю. Но не кулон. Я оплачу операцию вашему ребенку. Прямо сейчас.
— Чё? — Пашка вытаращил глаза. — А нам?
— А тебе, — она повернулась к нему, и от её голоса повеяло могильным холодом, — я советую исчезнуть. Сейчас же. Пока я не вызвала полицию. Я — Алла Викторовна, главный прокурор города. И я вижу, что ты шантажируешь эту девушку.
Пашка сдулся мгновенно. Слово «прокурор» подействовало лучше любого кулака. Он попятился к двери.
— Да я чё… Я ничё… Мы просто… Тань, ну ты это… Звони, если чё.
И выскочил на улицу.
Я стояла, прижимая кулон к груди, и не могла понять, что происходит.
— Поедем, — сказала Алла Викторовна. — Поедем в клинику. Потом поговорим.
***
Операция длилась шесть часов. Все это время мы с Аллой Викторовной сидели в коридоре. Она держала меня за руку.
Оказалось, что тридцать лет назад она была студенткой, влюбилась в парня из «не той» семьи. Родители — партийная номенклатура — заставили её отказаться от ребенка. Кулон она сунула в пеленки тайком, надеясь, что медсестры не украдут.
— Я искала тебя, — говорила она, и по её идеальному лицу текли тушь и слезы. — Когда узнала, что родители соврали, что ты жива… Я все детдома перерыла. Но документы подделали. Я думала, я с ума сойду.
— А я думала, что я никому не нужна, — тихо ответила я.
Врач вышел уставший, но довольный.
— Жить будет. Сердце запустили. Парень крепкий.
Я рыдала от облегчения. Алла обняла меня, крепко, по-матерински.
— Ну все, все. Теперь все будет хорошо. У него теперь есть бабушка. И у тебя есть мать.
Прошло полгода.
Мы с Мишкой живем в большом доме Аллы. Мишка называет её «бабуля генерал». Он пошел в первый класс, щеки розовые, про одышку и не вспоминаем.
Пашка? Пашку посадили. Пытался ограбить игровой клуб, дурак. Писал мне письма с зоны, просил передачку. Я не ответила.
Алла помогла мне получить второе высшее. Я теперь не продавщица, а учусь на юриста. Хочу помогать таким же дурам, как я, которых жизнь загнала в угол.
Вчера мы с мамой (я все-таки смогла назвать её мамой) достали тот самый кулон.
— Продай его, — сказала я. — Он слишком много бед принес.
— Нет, — улыбнулась она. — Он принес мне тебя. Пусть лежит. Для Мишкиной невесты.
Я смотрю на сына, который гоняет мяч во дворе, и думаю: какое счастье, что я тогда не сдалась. Какое счастье, что я решилась на эту авантюру.
Ведь иногда, чтобы найти своих, нужно пройти через ад с чужими.
А если бы не кулон Фаберже и не должность прокурора, нужна ли была бы Алле Викторовне эта нищая дочь с чужим больным ребенком?
