– Собирай, – ответила Инна, глядя ему прямо в глаза. – Я сейчас принесу второй чемодан.
Сергей замер посреди гостиной. В его руках всё ещё была та самая футболка, которую он нервно комкал последние пять минут. Видимо, он ждал криков, слёз, упрёков, угроз – всего того привычного арсенала, который обычно срабатывал. Но Инна просто развернулась и пошла в спальню.
Он услышал, как скрипнула дверца шкафа, как металлически звякнули молнии. Через минуту она вернулась с большим чёрным чемоданом на колёсиках – тем самым, с которым они ездили в Крым три года назад. Поставила его у ног мужа и присела на корточки, чтобы открыть.
– Что ты делаешь? – голос Сергея дрогнул.
– Помогаю, – она аккуратно вытащила стопку его свитеров из кресла и начала укладывать. – Зима близко, бери тёплые вещи. И джинсы потемнее – те, серые, уже совсем выцвели.
Он смотрел на неё сверху вниз, словно пытался понять, где подвох. Где истерика. Где хоть малейший намёк на то, что она блефует.
– Инна… ты серьёзно?
Она подняла голову. В её глазах не было ни злости, ни отчаяния – только странная, почти отстранённая ясность.
– Ты поставил условие. Я его приняла. Теперь твоя очередь выполнять.
Сергей медленно опустился на диван. Футболка так и осталась в его кулаке.
– Я… я же не это имел в виду.
– А что ты имел в виду? – она продолжала складывать вещи ровными стопками. – Что я сейчас упаду на колени и начну умолять не прописывать твою маму? Или что я закричу, что ты меня бросаешь? Или что я побегу к твоей матери и буду извиняться за то, что не хочу жить с ней под одной крышей?
Он молчал. Только кадык нервно ходил вверх-вниз.
Инна закрыла первую половину чемодана и перешла к обуви. Аккуратно завернула его любимые кроссовки в старое полотенце – так, как всегда, делала перед поездкой.
– Знаешь, – продолжила она тем же ровным голосом, – когда ты в первый раз сказал, что твоя мама «плохо себя чувствует одна», я поверила. Когда она приехала «погостить на меся цок», я потерпела. Когда месяц превратился в полгода, а она начала переставлять мою посуду и объяснять, как правильно варить борщ, я молчала. Но когда ты сегодня утром заявил, что без прописки она «не сможет получать нормальную пенсию и лечение», а потом поставил ультиматум… я вдруг поняла, что устала притворяться.
Сергей сглотнул.
– Она действительно плохо себя чувствует, Инн. У неё давление скачет, суставы…
– Я знаю, – Инна кивнула, не прерывая укладку. – Поэтому я вчера отправила ей ссылку на хорошую частную клинику. Там есть дневной стационар, можно приезжать на процедуры и уезжать домой. И да, я готова оплачивать половину. Но жить здесь – нет.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые.
– Ты… ты уже всё решила?
– Нет, Серёж. Это ты уже всё решил. Ещё утром. Когда сказал «либо – либо».
Инна встала, отряхнула ладони и пошла на кухню. Вернулась с пластиковой папкой – той самой, где хранились документы на квартиру.
– Вот. – Она положила папку рядом с ним. – Здесь оригинал свидетельства о собственности. Квартира была куплена до брака, на мои деньги, ты сам это прекрасно знаешь. Так что юридически… ты можешь собрать вещи и уйти в любой момент. Без делёжки. Без суда. Без алиментов на содержание жены. Всё чисто.
Сергей открыл рот, но не нашёл слов.
– Я не буду тебя удерживать, – продолжила она. – И не буду устраивать сцен. Если ты считаешь, что твоя мама важнее нашего брака – пожалуйста. Я не стану превращать это в войну. Просто… уйдёшь. А я останусь жить в своей квартире. И постараюсь когда-нибудь снова научиться дышать свободно.
Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на чемодан. На аккуратно сложенные вещи. На папку с документами.
– Ты правда готова меня отпустить? – спросил он почти шёпотом.
Инна чуть улыбнулась – грустно, без тени торжества.
– Я не отпускаю тебя, Серёж. Я отпускаю ситуацию, в которой мне постоянно приходится доказывать, что я тоже человек. Что у меня тоже есть границы. Что я не прислуга, не бесплатная сиделка и не запасной вариант на случай, если маме вдруг станет одиноко.
Она подошла ближе и присела перед ним на корточки – так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– Я любила тебя. Люблю до сих пор. Но я больше не люблю ту жизнь, которую мы построили за последние полгода. И если для того, чтобы её изменить, нужно, чтобы ты ушёл – пусть будет так.
Сергей закрыл лицо руками. Плечи его вздрогнули.
Инна не стала его утешать. Не гладила по голове. Не говорила «всё наладится». Просто встала, взяла телефон и тихо сказала:
– Я вызову такси. Куда тебе удобнее – к маме сразу или сначала в гостиницу?
Он долго молчал. Потом убрал руки от лица. Глаза были красными.
– Инна… я не хочу так.
– А как ты хочешь? – спросила она спокойно.
– Я хочу… – он запнулся. – Хочу, чтобы мама была рядом. Но хочу, чтобы ты тоже была рядом. Чтобы мы были семьёй. Настоящей.
– Мы и были семьёй, – мягко ответила она. – Пока ты не заставил меня выбирать между твоей матерью и собственным достоинством.
Сергей опустил голову.
– Я… я не думал, что ты действительно…
– А я не думала, что ты действительно поставишь такой вопрос ребром, – она пожала плечами. – Но вот мы здесь.
Он встал. Подошёл к чемодану. Посмотрел на него так, будто тот весил тонну.
– Дай мне… хотя бы ночь подумать, – попросил он хрипло. – Не сегодня. Не сейчас.
Инна помолчала. Потом кивнула.
– Хорошо. Одна ночь. Но вещи пока останутся здесь. И разговор с мамой – тоже. Ты сам решишь, как и что ей скажешь. Я вмешиваться не буду.
Сергей кивнул – коротко, резко. Потом прошёл в спальню и закрыл за собой дверь.
Инна осталась стоять посреди гостиной. Сердце колотилось так сильно, что казалось – сейчас выскочит. Но в то же время внутри было странно тихо. Словно кто-то наконец-то выключил тот вечный внутренний шум, который мучил её последние месяцы.
Она подошла к окну. За стеклом шёл обычный ноябрьский дождь. Фонари отражались в лужах длинными дрожащими полосами.
Инна положила ладонь на холодное стекло.
«Я справилась», – подумала она. И впервые за долгое время не почувствовала ни вины, ни страха.
Только усталую, но чистую ясность.
А за дверью спальни Сергей сидел на краю кровати и смотрел на их свадебную фотографию. На ней они оба улыбались так широко, что казалось – весь мир принадлежит только им двоим.
Он провёл пальцем по стеклу рамки. И впервые за последние полгода ему стало по-настоящему страшно. Не от того, что жена может его выгнать. А от того, что она действительно готова его отпустить.
Ночь прошла без единого слова. Сергей не выходил из спальни. Инна не стучалась. Она легла на диване в гостиной, укрывшись старым пледом, который обычно лежал в ногах кровати. Плед пах их общим домом – стиральным порошком, чуть подгоревшим тостером, его одеколоном. От этого запаха внутри что-то болезненно сжималось, но она не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок, где мягко покачивалась тень от уличного фонаря.
Утром она проснулась раньше обычного. В квартире стояла тишина – та самая, которая бывает только тогда, когда кто-то ушёл или собирается уйти навсегда. Инна встала, включила кофеварку, достала две чашки. Привычка оказалась сильнее решения.
Когда Сергей вышел – небритый, с опухшими глазами, – на столе уже стояли кофе и тарелка с бутербродами. Он остановился в дверях кухни, словно не решаясь переступить порог.
– Доброе утро, – сказала она спокойно.
– Доброе… – он кашлянул, прочищая горло. – Ты не спала?
– Немного поспала. А ты?
Он пожал плечами. Подошёл к столу, но садиться не стал. Просто взял чашку и держал её обеими руками, будто грелся.
– Я всю ночь думал.
Инна кивнула, не торопя. Пусть говорит. Пусть сам.
– Я понимаю, что перегнул, – начал он тихо. – Понимаю, что поставил тебя в положение, когда… когда ты должна была выбирать между мной и собой. Это было неправильно.
Она молчала. Только смотрела на него – внимательно, без осуждения, но и без прежней мягкости.
– Мама… она действительно плохо себя чувствует последнее время. Врач сказал – гипертония второй степени, нужно наблюдение, таблетки каждый день в одно и то же время. Она боится одна оставаться. Боится, что забудет выпить лекарство, или что упадёт, и никто не поможет.
– Я предлагала сиделку на день, – напомнила Инна. – И частную клинику. И чтобы она жила у нас три дня в неделю, а четыре – у себя. Ты сказал, что это «не по-людски».
Сергей опустил взгляд в чашку.
– Да. Сказал. Потому что… потому что мне казалось – если она будет прописана здесь, то получит все льготы, нормальную поликлинику рядом, вызов врача на дом без проблем. И я буду спокоен.
– А я? – спросила она почти шёпотом. – Когда ты будешь спокоен за маму – мне-то будет спокойно?
Он поднял глаза. В них впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на стыд.
– Я не думал об этом. Честно. Я думал только о том, как её защитить. А про тебя… про нас… думал, что ты поймёшь. Что потерпишь. Что ты же добрая.
Инна горько усмехнулась.
– Доброта – это не бесконечный ресурс, Серёж. Её можно вычерпать. До дна.
Он поставил чашку на стол. Подошёл ближе, но не обнял – просто стоял рядом, опустив руки.
– Я вчера ночью позвонил маме. Сказал, что… что прописывать её сюда не будем. Что будем искать другой вариант. Она сначала молчала. Потом заплакала. Сказала, что я её бросаю. Что она никому не нужна. Что лучше бы умерла.
Инна почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Не за свекровь – за него. За то мальчика внутри этого взрослого мужчины, которого до сих пор можно ранить словами «ты меня бросаешь».
– И что ты ответил? – спросила она.
– Сказал, что люблю её. Что сделаю всё, чтобы ей было хорошо. Но что у меня есть ещё одна женщина, которую я тоже люблю. И что я не могу больше разрывать её на части.
Инна медленно выдохнула.
– Она поверила?
– Не знаю. Она положила трубку. Утром прислала сообщение: «Делай как знаешь. Только потом не приходи плакать, когда я в больнице окажусь одна».
Сергей провёл рукой по лицу. Голос у него стал совсем тихим.
– Я всю жизнь старался быть хорошим сыном. Старался, чтобы она не плакала. Чтобы ей не было больно. А теперь… теперь плачет из-за меня. И ты… ты тоже из-за меня страдаешь. И я не знаю, как это остановить.
Инна подошла к нему. Положила ладонь ему на грудь – туда, где билось сердце. Оно колотилось быстро, неровно.
– Ты не можешь остановить чужую боль, Серёж. Можешь только перестать её причинять. А дальше – каждый сам выбирает, плакать ему или нет.
Он накрыл её руку своей.
– Я не хочу тебя терять.
– Тогда перестань заставлять меня выбирать между тобой и собой, – ответила она. – Перестань думать, что моя любовь – это то, что можно проверять на прочность.
Сергей кивнул. Медленно, тяжело.
– Я поговорю с мамой ещё раз. Предложу другой вариант. Может, она переедет в наш город, но снимет комнату рядом. Или найдём пансионат хорошего уровня. Я готов платить. Главное – чтобы она была под присмотром, но не… не ценой нашего дома.
Инна смотрела на него долго. Искала в его глазах прежнюю неуверенность, прежнее желание угодить всем сразу. Не нашла. Там было другое – усталость, но и решимость.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Поговори. Но знай: если через неделю ничего не изменится – чемодан всё ещё стоит в коридоре. И я помогу тебе его донести до машины.
Он слабо улыбнулся – впервые за эти сутки.
– Договорились.
Они стояли так ещё несколько минут – молча, просто касаясь друг друга ладонями. Потом Сергей наклонился и поцеловал её в висок – осторожно, словно боялся спугнуть.
– Я сейчас поеду к ней. Хочу поговорить лично.
Инна кивнула.
– Возьми мою машину. На метро дольше.
Он снова кивнул. Пошёл в коридор, надел куртку. Уже у двери обернулся.
– Инн… спасибо. За то, что не закатила скандал. За то, что дала мне шанс всё исправить.
Она покачала головой.
– Я не давала тебе шанс. Я дала себе шанс не сломаться.
Сергей задержался в дверях ещё на секунду. Потом вышел.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.
Инна осталась одна. Подошла к окну, открыла форточку. В комнату ворвался холодный ноябрьский воздух – резкий, чистый. Она вдохнула полной грудью.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от свекрови.
«Инна, это я. Серёжа едет ко мне. Он сказал, что вы поссорились из-за меня. Прости, если я виновата. Я не хотела быть обузой. Просто страшно одной. Очень страшно».
Инна прочитала сообщение дважды. Пальцы долго висели над клавиатурой.
Потом она написала коротко:
«Я понимаю. Мы найдём выход. Главное – чтобы всем было спокойно. Поговорите спокойно, и вы».
Отправить.
Она положила телефон экраном вниз. Подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение – бледное, но странно спокойное.
«Я не сломалась», – сказала она тихо, вслух.
И впервые за много месяцев улыбнулась своему отражению – не виновато, не устало, а просто – по-человечески.
А за окном начинался дождь. Тот самый, который всегда идёт, когда в жизни что-то заканчивается. Или начинается заново.
Прошла неделя. Ровно семь дней – как и было обещано.
Инна не считала часы и не проверяла телефон каждые пять минут. Она просто жила. Утром варила кофе, днём работала из дома, вечером гуляла по парку с наушниками, в которых играла музыка, которую Сергей никогда не любил – слишком медленная, слишком грустная. Ей это нравилось.
Чемодан так и стоял в коридоре – чёрный, молчаливый свидетель их разговора. Она не убирала его. Не из упрямства. Просто не видела смысла. Пока решение не будет принято окончательно – пусть стоит.
В пятницу вечером Сергей пришёл домой раньше обычного. В руках – два пакета из супермаркета и букет хризантем – тех самых жёлто-оранжевых, которые она всегда ставила на кухонный стол осенью.
Инна встретила его в прихожей. Не бросилась обнимать. Просто стояла и смотрела.
– Привет, – сказал он тихо.
– Привет.
Он поставил пакеты на пол, протянул цветы.
– Это тебе.
Она взяла букет. Пальцы коснулись его холодных ладоней.
– Спасибо.
Они прошли на кухню. Сергей начал разбирать продукты – курица, овощи, сливки, бутылка белого вина. Всё то, из чего она обычно готовила их любимое блюдо – курицу в сливочном соусе с грибами.
– Я сам приготовлю, – сказал он, не глядя на неё. – Хочу, чтобы ты просто посидела.
Инна села за стол. Сложила руки перед собой. Ждала.
Он двигался по кухне уверенно, но медленно – словно боялся сделать что-то не так. Резал лук, обжаривал грибы, помешивал соус. От него пахло холодом улицы и чуть-чуть мамиными духами – он явно был у неё перед тем, как вернуться домой.
Когда блюдо уже стояло на столе, а вино было разлито по бокалам, Сергей наконец сел напротив.
– Я всё решил, – начал он.
Инна кивнула. Сердце стукнуло сильнее, но голос остался ровным.
– Рассказывай.
– Мы нашли вариант. Мама переезжает в наш город. Снимаем ей однокомнатную квартиру в десяти минутах ходьбы отсюда. На том же маршруте автобуса, что и наша поликлиника. Договор уже подписан, первый взнос внесён. Переезд через две недели.
Он сделал глоток вина. Поставил бокал очень осторожно.
– Я договорился с частной клиникой. Два раза в неделю – процедуры, контроль давления, ЭКГ по необходимости. Сиделка будет приходить утром и вечером – проверять, приняла ли она таблетки, приготовила ли еду. Всё оплачиваем пополам – я и она из своей пенсии.
Инна слушала молча.
– Она сначала кричала, – продолжил он. – Говорила, что я её выгоняю, что ей лучше умереть, чем жить одной в чужой квартире. Потом плакала. Долго. Я сидел рядом, держал за руку и молчал. Просто был рядом.
Он посмотрел Инне в глаза.
– А потом она сказала: «Если ты так решил – значит, так надо. Только не бросай меня совсем». Я пообещал, что не брошу. Буду приходить каждый день после работы. Возить к врачам. Звонить утром и вечером. Но жить она будет отдельно.
Инна медленно выдохнула.
– И как она сейчас?
– Усталая. Но… спокойная. Даже пошутила, что наконец-то сможет смотреть свои сериалы без того, чтобы кто-то ворчал, что телевизор слишком громко.
Он слабо улыбнулся.
– Она просила передать тебе спасибо. Сказала, что понимает – ей было тяжело с тобой уживаться. И что она… перегибала палку.
Инна опустила взгляд на тарелку. Еда остывала, но есть не хотелось.
– А ты? – спросила она тихо. – Что чувствуешь ты?
Сергей долго молчал.
– Страшно, – признался он наконец. – Страшно, что мама будет одна. Страшно, что она заболеет ночью и никто не услышит. Страшно, что я сделал неправильный выбор. Но… ещё страшнее было представить, что ты уйдёшь. Что я останусь в этом доме один – с чемоданом в коридоре и с чувством, что сам всё разрушил.
Он протянул руку через стол. Ладонь лежала раскрытой – ждала.
Инна посмотрела на эту руку. На знакомые пальцы, на чуть выступающие вены, на след от старого пореза, когда он пытался починить тостер.
Медленно положила свою ладонь в его.
– Я не уйду, – сказала она. – Но и прежней меня уже не будет. Я больше не буду молчать, когда мне больно. Не буду терпеть то, что разрушает меня изнутри. Если снова возникнет «либо-либо» – я выберу себя. Каждый раз.
Сергей кивнул. Крепко сжал её пальцы.
– Я понял. Клянусь, понял.
Они сидели так долго. Потом он встал, подошёл к ней сзади, обнял за плечи. Прижался щекой к её волосам.
– Прости меня, – прошептал он. – За всё.
Инна закрыла глаза. Почувствовала, как внутри наконец-то отпускает – тугой узел, который держал её последние месяцы.
– Я прощаю, – ответила она. – Но теперь мы будем учиться жить по-новому. Оба.
Он поцеловал её в макушку.
– По-новому. Обещаю.
Позже, когда посуда была убрана, а вино допито, они вышли на балкон. Ноябрьский ветер холодил щёки. Город внизу светился тысячами окон – чужими, тёплыми, далёкими.
Инна прислонилась к перилам. Сергей встал рядом, обнял её сзади.
– Знаешь, – сказала она тихо, – я думала, что если отпущу тебя – мне станет легче. А оказалось… что легче стало, когда ты сам решил вернуться. По-настоящему.
Он прижал её сильнее.
– Я никуда не уйду. Никогда.
Она повернулась в его объятиях. Посмотрела в глаза.
– Тогда докажи. Не словами. Делами. Каждый день.
Он кивнул.
– Каждый день.
Они стояли так, пока не замёрзли. Потом вернулись в дом. Чемодан всё ещё стоял в коридоре – но теперь он казался просто вещью. Не угрозой. Не приговором.
Инна подошла к нему, взяла за ручку. Откатила в кладовку. Закрыла дверцу.
И впервые за долгое время легла спать в своей постели – не на диване, не с чувством вины, а просто рядом с мужчиной, который наконец-то выбрал её. Не вместо мамы. А вместе с мамой. Но на её, Инниных, условиях.
А утром она проснулась от запаха кофе. Сергей уже варил его на кухне – неловко, но старательно. Она улыбнулась в подушку. Жизнь продолжалась. Не идеальная. Не без трещин. Но – их. Общая. И честная.
