Елена Сергеевна стояла у окна и гипнотизировала взглядом градусник. За окном был унылый ноябрь, тот самый, когда небо похоже на старую половую тряпку, а грязь под ногами не замерзает, а чавкает, как голодный родственник. На градуснике было плюс два. В душе у Елены Сергеевны было примерно минус сорок.
Она отошла от окна, поправила на носу очки (оправа треснула еще в прошлом месяце, замотала синей изолентой — на новую денег жалко) и поплелась на кухню. Там, на столе, в окружении крошек от батона, лежал калькулятор и счета за квартиру. Елена Сергеевна работала в архиве городской библиотеки, получала ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком.
— Так, — сказала она вслух чайнику. — Отопление — три двести. Капремонт — шестьсот. Свет нагорел, будто я тут не живу, а алюминий плавлю. Итого: зубы лечить опять не на что.
Она вздохнула, налила себе пустой кипяток (заварку экономила, заваривала по второму кругу — «спитой чай», как говорила её бабушка, полезнее для цвета лица) и села думать думу. Дума была тяжелая: в ванной отвалилась плитка. Прямо над раковиной. Три штуки рухнули ночью с грохотом, будто война началась. Теперь там зияла дыра, похожая на гнилой зуб, и из неё сиротливо торчал кусок бетона. Вызвать мастера — это тысячи три, не меньше. Самой клеить — спина не гнется, радикулит проклятый.
В этот момент в дверь позвонили.
Звонок был робкий, короткий. Так звонят либо соседи снизу, когда их заливают, либо свидетели Иеговы, которые сами не уверены в скором конце света.
Елена пошаркала в прихожую, на ходу одергивая халат (велюровый, леопардовый, купленный на рынке пять лет назад — сносу нет, только локти протерлись). Посмотрела в глазок. И замерла.
Там стоял Валера.
Её Валера. Бывший. Законный супруг, с которым прожито тридцать лет и три года, и который два года назад, в аккурат после юбилея, заявил, что он «устал быть тягловой лошадью» и уходит в «новую, осознанную жизнь».
Осознанная жизнь звалась Виолеттой, ей было тридцать пять, она вела курсы дыхания маткой и пахла пачули так, что у Елены начиналась мигрень за версту. Валера тогда собрал свои спиннинги, забрал из заначки сто тысяч (гробовые Елены!) и уплыл в туман, напоследок сказав: «Лена, ты хорошая баба, но с тобой тоска. А мне полета хочется».
И вот он, лётчик-испытатель. Стоит.
Елена медлила. Сердце, глупый орган, сначала дернулось, а потом включился мозг. Она открыла замок.
— Ну, здравствуй, Икар, — сказала она, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Что, крылья опалил? Или керосин кончился?
Валера выглядел паршиво. От того лощеного мужчины в джинсах «Монтана», который уходил от неё два года назад, осталась только тень. Похудел килограммов на десять, шея тонкая, как у цыпленка, щеки ввалились, а под глазами — мешки, в которые можно картошку фасовать. Одет был в ту же куртку, в которой уходил, только теперь она висела на нем мешком, а молния расходилась на животе. В руках — спортивная сумка. Полупустая.
— Лена… — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега. — Пусти. Замерз я. На улице ветер такой… продирает.
— А Виолетта твоя что? Дыханием не согрела? — ядовито поинтересовалась Елена, но посторонилась. — Заходи, чего уж там. Не на лестнице же беседовать, соседи у нас ушлые, завтра весь дом знать будет.
Валера вошел, споткнувшись о порог. Сразу пахнуло от него чем-то кислым, неустроенным — запахом дешевого табака, несвежего белья и вокзальной тоски. Он разулся, поставил ботинки аккуратно в рядочек (рефлекс, тридцать лет дрессировала) и поднял на неё глаза побитой собаки.
— Выгнала она меня, Лен, — сказал он просто. — Еще месяц назад. Сказала, что у меня энергии денежной нет. Что я ей чакры блокирую своим нытьем.
— А ты ныл? — Елена прошла на кухню, Валера поплелся следом.
— Ныл, — признался он, усаживаясь на свой любимый табурет (который Елена уже два года как хотела выкинуть, да рука не поднималась). — Спина прихватила, Лен. Грыжа. Работать на стройке я больше не могу, тяжести таскать нельзя. А Виолетте спонсор нужен, а не инвалид. Вот она и нашла себе… йога какого-то. Молодого.
Елена хмыкнула, наливая ему чаю. В кружку с отбитой ручкой. Специально эту взяла.
— И где ж ты месяц кантовался?
— У Сереги в гараже. Там буржуйка есть. Но сейчас холода пошли, Лен. Не выживу я там. А квартиру снимать — денег нет. Пенсия сама знаешь какая, всё на мази уходит да на дошираки.
Он жадно схватил кружку, обжигаясь, отхлебнул. Елена смотрела на него и чувствовала странную смесь жалости и брезгливости. Вот он, её муж. Человек, которому она гладила рубашки, которому лечила простуду банками, с которым клеила обои в девяносто восьмом. Сидит тут, жалкий, ненужный никому.
— И чего ты хочешь? — спросила она сухо. — Вернуться?
Валера закивал, да так часто, что голова затряслась.
— Лен, прости меня, дурака старого. Бес попутал. Кризис этот… среднего возраста. Я всё осознал. Лучше тебя нет никого. Я тихий буду. Я помогать буду. У меня руки-то еще помнят. Я ж по дому всё могу. Только тяжести нельзя… А так — хоть краны чинить, хоть полочки прибивать. Пусти, Лен? Хоть на коврик. Не гони.
Елена молчала. Она смотрела на Валеру, а видела ту самую дыру в ванной, где отвалилась плитка. Потом перевела взгляд на потолок в коридоре, который давно пожелтел и требовал побелки. Потом вспомнила про скрипучий паркет в зале.
Денег на ремонт у неё нет. И не предвидится.
А тут сидит бесплатная рабочая сила. Виноватая по уши. Готовая на всё за тарелку супа и теплую батарею.
В голове у Елены Сергеевны щелкнул калькулятор.
Мастер за плитку возьмет три тысячи. За потолок — еще пять. За паркет — вообще космос.
А Валера… Валера обойдется в кастрюлю борща (на кости, мясо самой съесть) и пачку чая «Принцесса Нури».
— Помогать, говоришь, будешь? — медленно протянула она.
— Буду! Клянусь! Всё сделаю! — Валера смотрел на неё с надеждой утопающего, увидевшего бревно.
— И пить не будешь?
— Капли в рот не возьму! Здоровье не то уже, Лен.
Елена встала, подошла к окну. За стеклом начинал сыпать мелкий, противный снег.
Она могла бы его выгнать. Имела полное моральное право. Сказать: «Иди, Валера, туда, где чакры», и захлопнуть дверь.
Но она была женщиной практичной. Хозяйственной. Выбрасывать полезный ресурс, пусть и немного б/у, было не в её правилах.
Сначала польза. А чувства… чувства потом.
Она повернулась к нему. Лицо её было спокойным, даже слегка улыбчивым. Но улыбка эта была не добрая. Это была улыбка прораба, которому пригнали вагон бесплатного цемента.
— Ладно, Валера, — сказала она. — Оставайся.
Валера чуть не заплакал. Он вскочил, хотел было обнять её, но Елена выставила руку вперед, как регулировщик.
— Стоп. Руками не махать. У нас карантинный режим. Жить будешь в маленькой комнате, на диване-книжке. Спать — отдельно. Питание — по расписанию. И главное условие: ты отрабатываешь постой. У меня квартира в запустении, мужской руки два года не видела. Вот приведешь всё в порядок — тогда и поговорим о… воссоединении семьи.
— Конечно, Леночка! Всё сделаю! Плитку? Обои? Сантехнику?
— Всё, Валера. Всё. Начинаем завтра. В восемь ноль-ноль. А сейчас — марш в ванную, отмываться. Воняешь, как бомж с Казанского вокзала. Полотенце старое возьми, вафельное, оно в тазу лежит.
Валера радостно засеменил в ванную. Он думал, что ему повезло. Он думал, что Елена — святая женщина, которая всё простила. Он уже представлял, как вечером они сядут перед телевизором, он положит ноги на пуфик…
Он и предположить не мог, какой ад она ему устроит за свои потраченные нервы и те сто тысяч гробовых, которые он спустил на Виолетту. Елена Сергеевна не просто приняла его назад. Она наняла его на каторгу. И срок этой каторги определяла только она…
Первое утро новой жизни началось для Валеры не с запаха оладий, а с резкого звука будильника.
— Подъем! — Елена стояла в дверях, одетая уже не в халат, а в строгий домашний костюм. — Время — деньги, а у нас ни того, ни другого. Завтрак на столе.
Завтрак состоял из тарелки геркулесовой каши на воде. Серой, склизкой, без сахара.
— Лен, а маслица? — робко спросил Валера.
— Масло нынче двести рублей пачка, — отрезала Елена, прихлебывая кофе. — А ты у нас на диете. Тебе для спины полезно вес сбросить. И вообще, Виолетта тебя наверняка учила аскезе. Вот и практикуй.
— Так я ж работать буду… Силы нужны.
— В геркулесе сила лошадиная. Ешь.
После завтрака Елена выдала ему спецовку (его старые треники и рубашку, которую она собиралась пустить на тряпки) и подвела к фронту работ.
— Начинаем с ванной. Плитку старую сбить всю. Стены зачистить до бетона. Грунтовкой пройтись два раза. Потом новую класть будем. Я в сарае нашла остатки, еще с советских времен, белая, квадратная. Не модная, зато надежная.
— Лен, так перфоратора нет… — заныл Валера.
— А ручками, Валера, ручками. Зубило и молоток. Тихо, аккуратно, по-соседски.
И началось.
Валера стучал молотком с утра до вечера. Пыль стояла столбом. Он кашлял, чихал, спина ныла так, будто в позвоночник вставили раскаленный лом. Но стоило ему присесть на край ванны передохнуть, как в дверях, словно призрак, возникала Елена.
— Что сидим? Кого ждем? Вдохновения? Или пока Виолетта ментальный сигнал пошлет?
При упоминании Виолетты Валера вздрагивал и хватался за молоток с удвоенной силой. Это было её любимое оружие. Елена била по больному, метко и с наслаждением.
— Ой, смотри-ка, криво пошло, — комментировала она его кладку. — Прямо как твоя жизнь. Вроде начал ровно, а потом скосился налево. Переделывай.
Валера скрипел зубами, но переделывал.
Вечерами он падал на жесткий диван и вырубался. Никакого телевизора («электричество экономим»), никаких задушевных бесед. Елена сидела в своей комнате, смотрела сериалы про турецкую любовь и ела шоколадные конфеты, шурша фантиками так громко, что у Валеры сводило желудок. Ему полагался кефир и два куска черного хлеба.
— Лен, ну дай колбаски, а? — просил он через дверь.
— Колбаса вредная. Там соя и глутамат. Я о твоем здоровье пекусь, дурень.
За месяц Валера сделал ванную. Получилось, надо признать, неплохо. Старая советская закалка дала о себе знать.
— Ну, сойдет, — оценила Елена, проводя пальцем по швам. — Для сельской местности. Теперь кухня.
— Кухня?! — Валера побледнел.
— Кухня. Потолок надо размыть. Побелку старую снять. И покрасить водоэмульсионкой. В три слоя. Чтобы белее твоей совести было.
Работа с потолком была пыткой. Валера стоял на стремянке, задрав голову, шея затекала, мел сыпался в глаза.
— Лен, я не могу больше… — стонал он на второй день. — У меня давление…
— У меня тоже давление, когда я на цены в «Пятерочке» смотрю, — философски отвечала Елена, помешивая пустой овощной суп. — Терпи, казак, атаманом будешь. Ты же хотел семью? Вот это она и есть. Общий труд на благо ячейки общества.
К Новому году квартира сияла.
Ванная блестела белизной. Потолки были как яичная скорлупа. Паркет не скрипел (Валера перебрал каждую плашку, проклиная тот день, когда родился). Обои в коридоре были поклеены стык в стык, комар носа не подточит. Даже балкон он утеплил, затыкая щели старым поролоном.
Тридцать первого декабря Валера проснулся с чувством выполненного долга. Он выжил. Он справился. Он искупил.
Сегодня праздник. Елена, наверное, накроет стол. Оливье, селедка под шубой, может, даже бутылочку беленькой достанет. Они сядут, чокнутся, и она скажет: «Ну всё, Валера, ты прощен. Живи».
Он вышел на кухню, побритый, в чистой рубашке (единственной, что осталась).
На кухне пахло мандаринами и запеченной курицей.
Елена стояла у плиты, нарядная, в платье с люрексом, с прической.
— С наступающим, Леночка! — Валера расплылся в улыбке, демонстрируя нехватку одного зуба. — Смотри, как у нас уютно стало! Прямо дворец!
— Дворец, — согласилась Елена, не оборачиваясь. — Твоими молитвами. Садись, Валера. Разговор есть.
Валера сел. Сердце радостно стучало. Ну вот, сейчас.
Елена повернулась. В руках у неё была не тарелка с оливье. В руках у неё был конверт. И… его спортивная сумка.
— Вот, — она положила конверт на стол. — Здесь пять тысяч рублей.
— Зачем? — не понял Валера. — Подарок?
— Расчет, — спокойно сказала Елена. — Я посчитала по средним расценкам гастарбайтеров, вычла стоимость проживания, питания (геркулес нынче тоже денег стоит) и амортизацию инструмента. Получилось пять тысяч. Бери.
Валера смотрел на деньги, на сумку, на Елену. Смысл слов доходил до него медленно, как до жирафа.
— В смысле… расчет? Лен, ты чего? Мы же… Я же вернулся! Я ремонт сделал!
— Ты сделал ремонт, — кивнула Елена. — Спасибо. Качественно. Я бы таких мастеров за такие деньги ни в жизнь не нашла. Но на этом всё.
— Что всё?
— Гастроли окончены, Валера. Антракт затянулся, занавес.
— Ты… выгоняешь меня? В Новый год?!
— А ты меня когда бросил? — голос Елены стал жестким, как наждачка. — Помнишь? Восьмого марта. Подарочек сделал. Я тогда выла в подушку неделю. А ты с Виолеттой шампанское пил. Так что не надо тут драму разводить.
— Но я же старался! Я же спину сорвал! Я думал, ты простила!
— Я простила, — сказала Елена. — Честно. Зла не держу. Но жить с тобой, Валера, я не хочу. Я привыкла одна. Мне понравилось. Никто не храпит, носки не разбрасывает, про чакры не ноет. А на тебя смотрю — и тошно мне. Вспоминаю, как ты деньги мои забрал. Как уходил, гоголем вышагивал. Противно.
Она пододвинула сумку ногой к его стулу.
— Вещи я твои собрала. Там еще пирожков положила в пакет, с капустой. В дорогу.
— Куда мне идти?! — заорал Валера, вскакивая. — Ленка, ты не можешь так! Я муж твой!
— Бывший, Валера. Бывший. Иди к Сереге в гараж. Буржуйку топить умеешь. Деньги есть — купишь дров. Или найди новую Виолетту. Ты теперь жених завидный — с деньгами, с опытом ремонтных работ. Любая баба с текущим краном тебя с руками оторвет.
Она подошла к двери и распахнула её.
— Выходи. И ключи на тумбочку положи.
Валера стоял красный, задыхаясь от обиды. Он хотел что-то сказать, ударить кулаком по столу, разбить эту чертову идеально покрашенную стену… Но посмотрел в глаза Елене и понял: бесполезно. Там была стена. Бетонная. Армированная.
Он схватил сумку, сгреб деньги со стола и выскочил в подъезд.
— С\т\е\р\в\а! — крикнул он уже с лестницы. — Использовала меня! Обманула!
— С Новым годом, Валера! — крикнула в ответ Елена и захлопнула дверь.
Щелкнул замок. Два оборота.
Елена прислонилась спиной к двери и выдохнула. Ноги дрожали. Но на душе было… чисто. Как в свежеотремонтированной ванной.
Она прошла на кухню. Огляделась. Ровные стены, белый потолок, плитка блестит. Красота.
Достала из духовки курицу. Золотистую, с корочкой. Налила себе бокал полусладкого.
Включила телевизор. Там шла «Ирония судьбы». Ипполит как раз стоял под душем в пальто.
— Ох, и дураки же вы, мужики, — сказала Елена экрану, откусывая куриную ножку. — Думаете, можно нагадить в душу, а потом прийти, обои поклеить — и всё забыто? Нет, дорогие. Обои — это отдельно, а душа — отдельно.
Она подняла бокал и чокнулась с отражением в темном окне.
Впереди был целый вечер. Вкусный ужин. Теплая квартира. И главное — никакой Виолетты, никаких чакр и никакого предательства. Только она и её идеальный, бесплатный ремонт.
Жизнь, определенно, налаживалась.
