Стены элитного ресторана «Атмосфера» давили на Марину своей безупречностью. Зеркала в золоченых рамах отражали сотни свечей, блеск дорогих украшений и фальшивые улыбки столичного бомонда. Сегодня праздновали десятилетие фирмы Виктора — её мужа. Человека, который привык, что всё в этой жизни, включая собственную жену, должно подчиняться его строгому регламенту.
Марина поправила воротник шелкового платья цвета «пыльная роза». Виктор сам выбрал его. «Слишком ярко не носи, ты не актриса, — говорил он в бутике, отметая коралловый наряд. — Тебе нужно выглядеть солидно. Как супруге серьезного человека».
Она и выглядела «солидно». Бледно. И почти незаметно.
— Помни, дорогая, сегодня важные гости из министерства, — вполголоса произнес Виктор, не поворачивая головы и продолжая улыбаться проходящему мимо партнеру. — Смейся над шутками Бориса Аркадьевича, но сама не вступай в дискуссии. Ты в этом ничего не смыслишь. И, ради Бога, не перепутай вилки для рыбы.
Марина молча кивнула, сжимая в руке бокал с минеральной водой. Десять лет назад она была другой. Ученица консерватории, «золотой голос» курса, девушка, которая не боялась петь на ветру, идя по набережной. Но потом появился Виктор. Красивый, властный, надежный. Он быстро объяснил ей, что «сцена — это грязь», а «настоящая женщина находит реализацию в уюте и поддержке мужа».
Постепенно её мир сузился до размеров их огромного загородного дома. Музыка ушла в прошлое, сменившись выбором занавесок и составлением меню для званых обедов. Её голос затих, запертый в клетке из приличий и страха разочаровать «идеального» мужчину.
Вечер катился по привычным рельсам. Официанты бесшумно меняли блюда, Виктор произносил пафосные тосты о лидерстве и стратегии. Марина чувствовала, как внутри неё натягивается какая-то невидимая струна. Ей не хватало воздуха.
В середине программы на сцену вышел ведущий.
— А сейчас, уважаемые дамы и господа, у нас сюрприз! — объявил он. — Вечер продолжается в формате «Живого микрофона». Кто из наших почетных гостей готов рискнуть и подарить нам капельку своего таланта? Не стесняйтесь, сегодня праздник друзей!
За столиками зашептались. Пару человек вышли, спели что-то караоке-стандарта — весело, но фальшиво. Зал лениво аплодировал.
И тут Марина почувствовала странный импульс. Словно электрический разряд прошел от кончиков пальцев до самого сердца. В памяти всплыла мелодия, которую она когда-то писала сама — на старом пианино в родительской квартире, когда мечтала о большой сцене. Мелодия о любви, которая не душит, а дает крылья.
Она не поняла, как её рука потянулась к краю стола.
— Я хочу, — тихо сказала она.
Виктор, который в этот момент отпивал вино, поперхнулся. Он медленно поставил бокал и посмотрел на жену так, будто у неё внезапно выросла вторая голова. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.
— Что ты сказала? — прошипел он, подаваясь вперед, чтобы их не услышали соседи.
— Я хочу спеть, Витя. Я знаю эту песню.
Лицо мужа исказилось от плохо скрываемого отвращения и гнева. Он крепко сжал её запястье под столом — так, что кольца впились в кожу.
— Сиди и не позорься, — отчеканил он, выделяя каждое слово. — Ты не в караоке-баре для студенток. Посмотри на этих людей. Ты хочешь, чтобы завтра все обсуждали, как жена генерального директора устроила дешевое представление? Ты же не умеешь петь, ты давно всё забыла. Твой удел — быть красивым фоном. Сядь. На. Место.
Марина посмотрела на его руку, сжимающую её запястье. Впервые за десять лет она увидела в этом жесте не «заботу», а оковы. Она увидела в его глазах не любовь, а страх — страх того, что она может выйти из-под его контроля. Что она может оказаться ярче, чем он ей позволял.
— Нет, Витя, — сказала она неожиданно твердым голосом. — Позориться — это молчать, когда внутри всё кричит.
Она решительно высвободила руку. Ощущение было такое, будто она срывает с себя пластырь вместе с кожей. Сердце колотилось где-то в горле. В зале повисла пауза — ведущий заметил движение за их столом и вопросительно приподнял брови.
Марина встала. Платье «пыльная роза» вдруг показалось ей не солидным, а броней. Она не смотрела на багрового от ярости мужа. Она видела только микрофон, стоящий на сцене под светом одинокого прожектора.
— Марина! Сядь немедленно! Это приказ! — донесся до неё яростный шепот Виктора.
Но она уже шла. Каждый шаг по мягкому ковролину отдавался в ушах ударом барабана. Гости поворачивали головы. «Это жена Калугина? Куда она?» — доносились обрывки фраз.
Она поднялась на ступеньки. Сцена была небольшой, но для неё она сейчас была размером с планету. Марина взяла микрофон. Он был холодным и тяжелым. Она обернулась к пианисту, который скучающе перебирал клавиши.
— Вы знаете «Adagio» Альбинони? — спросила она.
Музыкант оживился, взглянув на неё с интересом. — Конечно. В какой тональности?
— Соль-минор. Начните медленно. Пожалуйста.
Она закрыла глаза. В зале воцарилась тишина — та самая, напряженная тишина, которая бывает перед бурей или катастрофой. Она чувствовала на себе сверлящий, уничтожающий взгляд Виктора. Она знала, что завтра её может ждать чемодан у порога или ледяная стена отчуждения.
Но в этот момент это не имело значения.
Пианист взял первые аккорды. Глубокие, печальные, торжественные. Марина поднесла микрофон к губам и сделала вдох. Первый свободный вдох за десять лет.
Она запела.
Сначала голос звучал неуверенно, почти интимно. Но уже через несколько тактов старая школа, заложенная педагогами, и долгие годы подавленных эмоций вырвались наружу. Это был не просто вокал. Это была исповедь. Голос Марины — чистый меццо-сопрано, богатый, с легкой хрипотцой в нижнем регистре — заполнил всё пространство ресторана.
Она пела о потерянном времени, о разбитых зеркалах души и о свете, который невозможно погасить, если он идет из самого сердца.
Люди за столиками замерли. Кто-то отложил вилку, кто-то так и застыл с поднятым бокалом. Борис Аркадьевич, тот самый «важный гость», медленно снял очки и подался вперед.
А Виктор… Виктор сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Он ждал провала. Он ждал, что она пустит «петуха», забудет слова, опозорится. Но вместо этого он видел женщину, которую, как ему казалось, он полностью подчинил себе, и понимал: он её никогда не знал. На сцене стояла не «жена Калугина». Там стояла Марина — стихия, с которой он не мог совладать.
Голос взлетал к потолку, рассыпаясь искрами над хрустальными люстрами. В финале она взяла такую высокую и чистую ноту, что у многих в зале по коже побежали мурашки.
Последний аккорд пианино растаял в воздухе.
Марина стояла с закрытыми глазами, тяжело дыша. Микрофон дрожал в её руке. Она боялась открывать глаза. Ей казалось, что сейчас она услышит смех или увидит презрение.
Секунда. Две. Три. Смертельная тишина.
И вдруг…
Тишина была такой абсолютной, что Марина услышала гул крови в собственных ушах. А потом зал взорвался.
Это не были вежливые хлопки, положенные по этикету. Это был обвал, лавина. Борис Аркадьевич вскочил первым, его тяжелые ладони отбивали ритм, и за ним, словно по цепочке, начали подниматься остальные. Дамы в бриллиантах, суровые бизнесмены, скучающие светские львицы — все они стояли, обратив лица к сцене. В их глазах Марина видела не просто восхищение, а некое странное узнавание, будто она только что озвучила их собственные похороненные мечты.
Она открыла глаза и первым делом нашла взглядом Виктора. Он не встал. Он сидел в окружении пустых стульев, и его лицо, обычно такое непроницаемое и властное, сейчас казалось маской из серого камня. В этом взгляде не было гордости. В нем была ярость человека, который обнаружил, что его личная собственность вдруг обрела крылья и улетела.
Марина кивнула залу, едва заметно улыбнулась пианисту и, стараясь не бежать, спустилась со сцены. Ноги казались ватными. К ней тут же потянулись руки, посыпались вопросы: «Где вы учились?», «Почему вы молчали всё это время?», «Это было божественно!». Она отвечала что-то невпопад, пробираясь к своему столу.
— Нам пора, — голос Виктора прозвучал над её ухом как удар хлыста.
Он не стал дожидаться ответа, просто взял её за локоть — на этот раз так сильно, что она едва не вскрикнула — и повел к выходу. Борис Аркадьевич попытался преградить им путь:
— Виктор Сергеевич, ну куда же вы? Ваша супруга — настоящее сокровище! Я и не знал, что у вас дома живет такая муза…
— Марина немного переутомилась, — отрезал Виктор, выдавливая фальшивую улыбку. — Эмоции, знаете ли. Всего доброго.
Они вышли в прохладный ночной воздух. Водитель уже подогнал черный «Майбах». Как только дверь за ними захлопнулась, отделяя их от мира звуконепроницаемым стеклом, Виктор сорвался.
— Ты довольна? — он повернулся к ней, и в тусклом свете салонных ламп его лицо выглядело пугающим. — Ты получила свою минуту дешевой славы? Ты видела, как они на тебя смотрели? Как на диковинную зверушку в цирке!
— Они смотрели на меня как на человека, Витя, — тихо ответила Марина, глядя в окно на мелькающие огни города. — Впервые за десять лет я не была «супругой Калугина». Я была собой.
— «Собой»? — он горько усмехнулся. — Собой ты была бы в нищете, в общаге консерватории, доедая последнюю корку хлеба, если бы я не вытащил тебя оттуда и не дал тебе эту жизнь. Всё, что на тебе надето, дом, в который ты сейчас приедешь, уважение в обществе — это всё моё. И цена этого — твое соответствие моему статусу. Ты сегодня нарушила наш договор.
— Договор? — Марина повернулась к нему, и в её глазах блеснули слезы, но не от боли, а от осознания абсурда. — Я думала, это был брак. Любовь. А это был контракт на покупку молчаливой мебели?
— Не строй из себя жертву. Тебе нравилось быть хозяйкой этого дома. Но запомни: это был первый и последний раз. Завтра же я уволю этого твоего преподавателя, к которому ты якобы ходила «для поддержания формы». Ты больше не подойдешь к инструменту.
Марина замолчала. Она поняла, что спорить бесполезно. Виктор не слышал её — он защищал свою территорию. Но внутри неё что-то безвозвратно изменилось. Та высокая нота, которую она взяла на сцене, словно разбила стеклянный купол, под которым она жила.
Когда они приехали в поместье, Виктор молча ушел в свой кабинет, хлопнув дверью — знак того, что «аудиенция окончена» и завтра её ждет суровый разбор полетов.
Марина поднялась в свою спальню. Она разделась, сняла тяжелые серьги, которые тянули мочки ушей вниз. В зеркале на неё смотрела женщина с горящими глазами. Она чувствовала себя так, будто долго была под водой и наконец вынырнула.
Она достала из потайного ящика комода старый мобильный телефон, который хранила все эти годы. На нем был всего один важный контакт. Номер человека, который когда-то верил в неё больше, чем она сама. Её бывший наставник из консерватории, профессор Левицкий.
Она долго смотрела на экран, а потом решительно нажала «вызов».
— Алло? — раздался заспанный, старческий голос на другом конце.
— Илья Григорьевич… это Марина. Марина Соколова.
На том конце повисла долгая пауза.
— Мариша? Девочка моя… Я думал, ты давно забыла дорогу к музыке.
— Я спела сегодня, — прошептала она, и слезы всё-таки покатились по щекам. — Я спела «Adagio». И я… я не могу больше молчать. Помогите мне.
— Приезжай завтра в студию на Таганке к десяти. У меня там прослушивание для нового проекта в филармонии. Я не обещаю ничего, кроме того, что буду слушать тебя честно. Ты готова?
— Да, — сказала она. — Я буду.
Она положила телефон и подошла к окну. Внизу, в кабинете, всё еще горел свет — Виктор, вероятно, планировал её «наказание» или обдумывал, как замять «скандал» перед партнерами. Он думал, что контролирует ситуацию. Он не знал, что Марина уже начала собирать вещи. Не чемоданы с вещами от кутюр, а свои старые нотные тетради и надежду.
Утром дом встретил её зловещей тишиной. Виктор уехал рано, оставив на кухонном столе записку: «Вечером у нас ужин с юристом. Подготовься. Твоё поведение требует коррекции».
Марина усмехнулась. «Коррекции».
Она надела простые джинсы, кашемировый свитер и старое пальто, которое хранила в гостевой гардеробной. Никаких бриллиантов. Никакого макияжа «жены миллионера».
Когда она выходила из ворот, её окликнул охранник:
— Марина Владимировна, а водитель? Виктор Сергеевич сказал, что без его распоряжения машина не выезжает.
— Я прогуляюсь, Степан, — спокойно ответила она. — Сегодня прекрасный день для прогулки.
Она шла по шоссе до ближайшей станции, и каждый шаг давался ей с трудом — страх, вбитый годами, нашептывал: «Вернись, пока не поздно. Он уничтожит тебя. У тебя ничего нет». Но голос в голове, тот самый, что пел вчера, отвечал: «У тебя есть голос. А значит, у тебя есть всё».
Студия на Таганке встретила её запахом пыльных кулис, кофе и нотной бумаги. Илья Григорьевич ждал её за роялем. Он сильно постарел, ссутулился, но глаза за толстыми линзами очков светились тем же фанатичным огнем.
— Ну, пой, беглянка, — сказал он вместо приветствия.
Марина встала у рояля. Сначала голос дрожал — сказывалась бессонная ночь и нервное истощение. Но Илья Григорьевич остановил её.
— Не старайся мне понравиться, Мариша. И не старайся оправдаться перед ним. Пой для той девочки, которая в восемнадцать лет приехала покорять этот город с одним чемоданом и огромным сердцем. Где она?
Марина закрыла глаза. Она вспомнила холодную общагу, свои первые выступления в переходах, чтобы купить новые струны для скрипки подруги, и ту невероятную жажду жизни.
И она запела.
В этот раз это была не классика. Это была джазовая импровизация на тему её собственной боли. Голос то опускался до хриплого шепота, то взмывал к самым стропилам старого здания.
Когда она закончила, профессор долго молчал, протирая очки платком.
— Ты стала глубже, — наконец произнес он. — Трагедия пошла твоему тембру на пользу, как ни странно. Слушай меня внимательно. Через две недели в Большом зале — благотворительный концерт. Главная солистка выбыла из-за болезни. Это сложная программа, авангард. Если ты справишься — это твой билет назад. Но Виктор… он этого не допустит, ты же понимаешь?
— Я знаю, — твердо сказала Марина. — Поэтому я к нему больше не вернусь.
В этот момент её телефон, лежащий на рояле, начал вибрировать. На экране высветилось: «Муж». Десять пропущенных. И следом пришло сообщение, от которого у Марины похолодели руки:
«Если ты не будешь дома через час, я аннулирую все твои счета и заблокирую доступ в дом. Твои вещи уже в мешках у ворот. Выбирай — или ты моя жена, или ты никто».
Марина посмотрела на сообщение, потом на профессора, потом на свои руки. Она медленно нажала кнопку «Удалить контакт».
— Я выбираю быть «никем», — прошептала она. — Потому что из «никого» можно стать кем угодно.
Первая неделя свободы на вкус была как дешевый растворимый кофе и холодный осенний ветер. Марина поселилась в крошечной квартире-студии, которую Илья Григорьевич помог ей снять у своей бывшей ученицы. Здесь не было панорамных окон с видом на сосновый бор, не было шелковых простыней и прислуги, которая бесшумно меняет полотенца. Была лишь старая кровать, рассохшийся паркет и пианино «Украина», занимавшее добрую половину комнаты.
Её счета действительно заблокировали через сорок минут после того, как она не ответила на звонок. Виктор действовал хирургически точно. Он не просто выставил её — он пытался стереть её существование. Вещи, которые Степан вынес к воротам, были свалены в мусорные мешки. Когда Марина приехала за ними на такси, она обнаружила, что муж приказал оставить там только самое старое: одежду, которую она носила до брака, и несколько памятных мелочей. Дорогие шубы, платья от кутюр и украшения, которые он дарил ей как «премии» за хорошее поведение, остались в его сейфах.
Но самым болезненным был не холодный прием в собственном доме. Самым болезненным был звонок от матери.
— Мариша, ты с ума сошла? — плакала та в трубку. — Виктор позвонил отцу, сказал, что у тебя нервный срыв, что ты связалась с какими-то аферистами от искусства. Он ведь так много для нас сделал! Операция твоего отца, долги… Ты понимаешь, что если он перестанет помогать, мы пропадем? Вернись, попроси прощения. Мужчины прощают такие капризы, если женщина умеет каяться.
— Мама, он купил не только меня, но и вашу лояльность, — ответила Марина, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Я больше не товар. Я справлюсь сама. И отцу помогу.
Она положила трубку и впервые за десять лет зарыдала. Не от горя, а от страшного одиночества. Оказалось, что весь её мир был построен на песке, который Виктор размыл одним движением руки.
Подготовка к концерту стала её единственным спасением. Программа, которую предложил Левицкий, была за гранью возможного. Это был цикл современной вокальной музыки «Тени и Свет». Сложные интервалы, отсутствие привычной гармонии, рваный ритм.
— Ты должна петь не голосом, а оголенными нервами, — твердил профессор на репетициях, нещадно гоняя её по пять часов кряду. — Слушатель в Большом зале искушен. Им не нужна просто красивая картинка. Им нужна правда.
Марина репетировала до изнеможения. Её пальцы замерзали в нетопленой квартире, голос садился, но она упрямо пила горячий чай с имбирем и снова вставала к инструменту.
Однако Виктор не собирался оставлять её в покое. Он не мог допустить, чтобы его «беглая собственность» преуспела. Однажды вечером, когда Марина возвращалась из консерватории, у подъезда её ждал черный автомобиль. Но не «Майбах», а неприметный внедорожник. Из него вышел Артур — начальник службы безопасности Виктора.
— Марина Владимировна, — сухо произнес он, преграждая путь. — Виктор Сергеевич просил передать, что благотворительный концерт в субботу пройдет без вашего участия. Организаторы уже получили уведомление, что у солистки «проблемы со связками». Не делайте хуже себе. Виктор Сергеевич готов принять вас обратно при условии полного курса лечения в клинике… для людей с душевными расстройствами. На месяц. Чтобы «подлечить нервы» после вашего побега.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Он хочет упрятать меня в психушку?
— Он хочет спасти репутацию семьи, — бесстрастно ответил Артур. — Выбор за вами. Либо вы едете со мной сейчас в клинику «на отдых», либо… музыкальная карьера в этом городе для вас закончится, не начавшись. У Виктора Сергеевича длинные руки.
— Передай ему, — Марина шагнула вперед, глядя Артуру прямо в глаза, — что его руки заканчиваются там, где начинается мой голос. Я буду петь. Даже если он купит все залы мира, я буду петь на улице.
Артур лишь криво усмехнулся и сел в машину.
На следующее утро Илья Григорьевич встретил её бледным.
— Мариша… Звонили из комитета. Сказали, что спонсоры концерта — а это структуры, связанные с Виктором — поставили ультиматум. Либо тебя заменяют на Ларису Ветвицкую, либо они отзывают финансирование. А это благотворительный вечер, деньги должны пойти на детское отделение кардиологии. Я не могу подставить детей.
Мир вокруг Марины пошатнулся. Виктор бил по самому больному — по её совести.
— Значит, всё? — прошептала она. — Он победил?
— Формально — да, — Левицкий подошел к окну. — Но есть один нюанс. Ветвицкая — бездарность с хорошими связями. Она не вытянет твою партию. И еще… концерт будет транслироваться в прямом эфире на культурном канале. Это распоряжение министерства, Виктор здесь бессилен.
— И что это дает? — не поняла Марина.
Профессор хитро прищурился.
— Ветвицкая капризна. Она придет на генеральный прогон только за час до начала. А ты… ты будешь там. В качестве моей помощницы. В гримерке, за кулисами — где угодно. Мы найдем момент. Если правда на твоей стороне, музыка сама проложит дорогу.
Дни до субботы превратились в лихорадочный сон. Марина почти не ела. Она жила в состоянии сжатой пружины. Она знала, что Виктор будет в зале. Он выкупил центральную ложу, чтобы продемонстрировать всем свой триумф — его жена «приболела», а он, благородный меценат, поддерживает искусство.
Суббота. Большой зал консерватории.
Марина в простом черном платье, спрятанном под широким плащом, проскользнула через служебный вход вместе с Левицким. За кулисами царил хаос. Лариса Ветвицкая, облаченная в перья и стразы, истерила в гримерке:
— Я не буду это петь! Тут слишком высокие ноты, это испортит мой имидж! Перепишите финал!
— Это невозможно, это авторская партитура! — убеждал её дирижер, вытирая пот со лба.
Марина стояла в тени портьеры, чувствуя, как внутри неё закипает праведный гнев. Эта женщина собиралась уничтожить произведение, в которое Марина вложила свою душу.
В это время в правительственной ложе Виктор Сергеевич Калугин вальяжно откинулся на спинку кресла. Он поправлял манжеты и принимал поздравления. Все шептались о «внезапной болезни» его супруги, выражая сочувствие. Он победил. Он показал ей, что без него она — пыль под ногами.
— Сейчас вы увидите, что такое настоящий профессионализм, — сказал он Борису Аркадьевичу, сидевшему рядом.
Гаснет свет. Дирижер выходит к пульту. Зал замирает.
На сцену должна выйти Ветвицкая. Но в последний момент, когда Лариса уже занесла ногу, чтобы выйти под свет прожекторов, Илья Григорьевич преградил ей путь.
— Лариса, вы правы, это не ваш уровень, — быстро шепнул он. — Не позорьтесь. Там критики из Берлина. Они вас уничтожат за фальшь.
Ветвицкая, и без того напуганная сложностью материала, заколебалась. Этой секунды хватило.
Марина сбросила плащ. Под ним было то самое платье цвета «пыльная роза», которое она забрала из мешков. Оно было мятым, но на ней оно сидело как кожа воина. Она не пошла — она вылетела на сцену.
Дирижер вскинул палочку. Он увидел Марину, его глаза расширились от шока, но музыка уже началась. Оркестр взял первый тревожный аккорд.
В ложе Виктор подался вперед, его лицо застыло в гримасе неверия. Он схватился за перила так, что дерево треснуло.
— Что она делает?.. — прошипел он. — Охрана! Уберите её!
Но охрана не могла выйти на сцену во время прямого эфира, под прицелы десяти телекамер. Это был бы крах, скандал мирового масштаба. Виктор был заперт в собственной ловушке публичности.
Марина запела.
Это был не просто вокал. Это был крик женщины, которая вырвалась из могилы. Каждое слово «Теней и Света» ложилось в цель. Зал перестал дышать. Люди, пришедшие на светское мероприятие, вдруг столкнулись с чем-то первобытным и пугающе прекрасным.
В финале, когда голос Марины должен был уйти в бесконечное пианиссимо, она увидела Виктора. Он стоял в ложе, освещенный отблеском сцены. И в этот момент она не почувствовала ни страха, ни ненависти. Только пустоту.
Она допела последнюю ноту. Тишина в Большом зале длилась вечность. А потом произошло то, чего Виктор боялся больше всего.
Зал не просто аплодировал. Люди начали выкрикивать её имя. Борис Аркадьевич встал и начал аплодировать, глядя не на сцену, а на Виктора — с горькой усмешкой, в которой читалось: «Ты потерял её, дурак. Ты пытался спрятать бриллиант в навозе».
Марина стояла в свете софитов. Она видела, как Виктор медленно разворачивается и уходит из ложи, не дожидаясь финала. Его спина больше не казалась прямой.
Но она еще не знала, что за кулисами её ждет не только триумф, но и человек, который следил за каждым её шагом из тени все эти годы. Человек, чье появление изменит правила игры навсегда.
За кулисами царило безумие. Марина едва успела сойти со ступеней сцены, как её окружили музыканты, репортеры и ошеломленный дирижер. Адреналин, поддерживавший её последние полчаса, начал улетучиваться, оставляя после себя звенящую пустоту и дрожь в коленях.
— Это было невероятно! Вы спасли вечер! — кричал кто-то, пытаясь сунуть ей в руки букет.
— Марина Владимировна, комментарий для «Культурного часа»! Правда ли, что это был ваш дебют после долгого перерыва?
Она лишь качала головой, пробираясь сквозь толпу. Ей нужно было только одно — тишина. Илья Григорьевич нашел её у служебного выхода, он выглядел так, будто сам только что пробежал марафон.
— Ты сделала это, Мариша. Ты их уничтожила, — он обнял её за плечи. — Но тебе нужно уходить. Артур и люди Виктора уже здесь, на заднем дворе. Он взбешен. Он не проигрывает публично.
— Пусть делает что хочет, — устало выдохнула она. — У меня больше нет ничего, что он мог бы отнять.
— Ошибаешься, — раздался низкий, бархатистый голос из глубины коридора.
Из тени вышел мужчина, которого Марина раньше видела только на обложках музыкальных журналов и в репортажах из Зальцбурга. Марк Гроссман. Легендарный продюсер, человек, который зажигал звезды мирового масштаба и обладал репутацией эстета с железной волей.
— У вас есть талант, который теперь принадлежит не вам и не вашему мужу, — Марк подошел ближе, игнорируя суету вокруг. — Он принадлежит музыке. И я не позволю господину Калугину закопать его обратно в землю.
Марина смотрела на него, не веря своим глазам. Гроссман славился тем, что никогда не подходил к артистам первым.
— Вы слышали выступление? — только и смогла спросить она.
— Я слышал свободу. А она сейчас в дефиците, — Гроссман протянул ей визитку. — Моя машина стоит у бокового входа. Если вы сядете в неё, завтра ваша жизнь перестанет быть мелодрамой о брошенной жене и станет историей о большом искусстве. Но учтите: работать придется так, как Калугину и не снилось.
В этот момент двери в конце коридора распахнулись. Тяжелой походкой, сметая всё на своем пути, шел Виктор. Его лицо было багровым, галстук развязан. За ним тенью следовал Артур.
— Домой! — закричал Виктор еще издалека. — Ты устроила этот цирк, ты опозорила меня на всю страну! Ты думала, я позволю тебе вытирать о себя ноги? Артур, возьми её под руки и вези в машину!
Охранник сделал шаг вперед, но Гроссман спокойно преградил ему путь.
— Господин Калугин, вы сейчас находитесь в государственном учреждении под прицелом десятков камер, — Марк даже не повысил голоса. — Ваше поведение попадает под несколько статей, не говоря уже о репутационных рисках. Марина Владимировна — приглашенная солистка моего агентства с этой минуты. Любая попытка физического воздействия на неё будет расценена как нападение на моего сотрудника.
Виктор замер. Он привык давить тех, кто слабее, но Марк Гроссман был фигурой другого порядка. Его связи тянулись в такие кабинеты, куда даже Калугину вход был заказан.
— Ты… ты пожалеешь об этом, — Виктор перевел взгляд на Марину, и в его глазах она впервые увидела не только злость, но и бессильное отчаяние. Он терял контроль, а контроль был его единственным способом любить. — Ты приползешь ко мне через неделю, когда поймешь, что этот мир жрет таких, как ты, на завтрак. У тебя ни копейки, Марина! Ни дома, ни семьи!
Марина сделала шаг вперед, выходя из-за спины Гроссмана. Она посмотрела на человека, с которым прожила десять лет, и вдруг поняла, что он совсем маленький. Несмотря на свои миллионы, связи и охрану, он был глубоко несчастным человеком, который умел только владеть, но не ценить.
— Знаешь, Витя, — тихо сказала она, и её голос в пустом коридоре прозвучал чище любой ноты. — Ты всегда говорил мне: «Сиди и не позорься». Но позором было не моё пение. Позором было моё молчание. Я не приползу. Потому что теперь я знаю, как звучит мой собственный голос. И он мне очень нравится.
Она развернулась и пошла к выходу вместе с Гроссманом. Виктор что-то кричал ей вслед, Артур пытался его успокоить, но Марина больше не оборачивалась.
Милан встретил её теплым дождем и запахом свежего эспрессо. Марина стояла у окна гримерки театра «Ла Скала». На столике перед зеркалом лежала программка: «Дебют года: Марина Соколова».
За этот год она узнала о жизни больше, чем за все предыдущие тридцать. Были суды — долгие, изматывающие, где Виктор пытался отсудить даже те старые нотные тетради, которые она забрала. Были моменты, когда голос пропадал от нервного истощения, и казалось, что Гроссман ошибся, поставив на неё. Были заголовки в прессе: «От золотой клетки до мировых подмостков».
Виктор в итоге не выдержал публичного давления. После того как несколько крупных инвесторов разорвали с ним контракты из-за скандала с «принудительным лечением» жены, он ушел в тень, продал часть бизнеса и уехал за границу. Говорили, он женился на какой-то молодой модели, которая беспрекословно слушается его и никогда не открывает рот без разрешения. Марина искренне сочувствовала этой девушке, но знала: каждый должен пройти свой путь к пробуждению сам.
Её телефон пискнул. Сообщение от мамы: «Мариша, папе лучше, мы смотрим твою трансляцию. Мы так гордимся тобой. Прости нас за всё». Марина улыбнулась. Она давно простила. Обида — это лишний груз, а для того чтобы петь так, как она теперь пела, нужно было быть легкой.
В дверь постучали.
— Пять минут до выхода, маэстро, — сказал помощник.
Марина встала, поправила платье — на этот раз ослепительно белое, летящее, похожее на крылья. Она вышла в коридор, прошла мимо старых зеркал и остановилась у самого края сцены.
Огромный зал гудел, как встревоженный улей. Тысячи людей ждали её. Она знала, что где-то там, в первом ряду, сидит Марк Гроссман, а за кулисами переживает Илья Григорьевич, которого она перевезла в Италию в качестве своего главного консультанта.
Свет погас. Марина шагнула под прожекторы. Огромное пространство замерло в предвкушении.
Она взяла микрофон, но на мгновение просто замерла, наслаждаясь тишиной. Она вспомнила тот вечер в «Атмосфере», ледяную руку Виктора на своем запястье и его шипение: «Сиди и не позорься».
Марина закрыла глаза и улыбнулась.
— Спасибо тебе, Витя, — прошептала она едва слышно. — Если бы ты не пытался меня сломать, я бы никогда не узнала, из какой стали я сделана.
Она сделала глубокий вдох и запела. И на этот раз её голос услышал весь мир.
