— Мы в девяностые сумки на себе таскали, по двадцать килограмм! А тебе мальчик в жёлтом плаще всё к порогу подносит. И ты ещё говоришь, что у тебя сил нет?
Анна Петровна стояла в прихожей, не разуваясь. Смотрела на пакеты с продуктами так, будто там лежала что-то незаконное.
Курьер, переминаясь с ноги на ногу, вежливо улыбнулся и исчез за дверью.
Я осталась. В растянутой домашней футболке, с немытой головой и ощущением, что внутри меня выключили свет.
— Здравствуйте, Анна Петровна, — тихо бросила я, затаскивая пакеты на кухню.
— Сейчас чай поставлю.
— Чай она поставит… Электрический чайник, небось, тоже сам наливает? — свекровь прошла следом, по-хозяйски оглядывая мои владения.
— Я вот смотрю на вас, молодых, и диву даюсь. Утюг сам гладит, стиралка стирает, еду привозят. Рай, а не жизнь! А у тебя вид, Надя, будто ты вагоны разгружала. От чего ты устала? От нажимания кнопок на экране?
Я молчала.
Спорить не было нервов.
Третьи сутки у Мишки лезли клыки. Он не спал, я не спала, муж был в командировке.
Моя «райская жизнь» состояла из трёхчасовых укачиваний на фитболе и попыток не сойти с ума от монотонного плача.
В углу кухни жалобно пискнул робот-пылесос. Он зажевал брошенный носок и теперь беспомощно крутил колёсиками, мигая красной лампочкой.
— Ну вот, опять жужжит, — Анна Петровна поморщилась, будто услышала бормашину.
— Голова от него пухнет. Неужели самой трудно тряпкой пройтись? Пять минут делов! Нагнулась, протёрла — и зарядка, и чистота. А этот елозит час, только электричество жжёт.
Она подошла к роботу и пнула его носком домашней туфли.
— Лень, Надя, это всё лень. Техника вас испортила. Мы пелёнки кипятили, в очередях за синими курами стояли, на автобусах с колясками тряслись — и ничего, улыбались! А вы? Депрессия у них, выгорание… Слова-то какие выдумали, чтобы безделье оправдать.
— Анна Петровна, — я достала из шкафчика чашки.
Руки не слушались.
— Я сегодня спала сорок минут. Суммарно.
— Ой, да все дети росли! — отмахнулась она.
— У меня их двое было, и помощи никакой. Зато у тебя быт налажен — кнопки жми да лежи. Мультиварка варит, робот метёт. Красота! Я бы на твоём месте песни пела.
В спальне заплакал Мишка. Сначала тихо, потом с переходом на ультразвук.
Я дёрнулась было к двери, но остановилась.
Внутри у меня хрустнуло. Громко так, отчётливо.
Как будто лопнула последняя струна, на которой держалось моё терпение быть «хорошей невесткой».
— Кнопки жми да лежи? — переспросила я.
Голос прозвучал чужим, низким и пугающе спокойным.
— Ну а что, не так разве? — свекровь победно усмехнулась, принимая моё спокойствие за согласие.
— Техника всё делает. Твоя задача — просто присутствовать.
Я подошла к кухонному столу, взяла листок бумаги и маркер.
— Отлично, — бросила я.
— Раз это так просто.
Я писала быстро, крупными печатными буквами. Свекровь с интересом заглядывала через плечо.
ИНСТРУКЦИЯ:
-
Смесь — 2 мерные ложки, вода 37 градусов (не 36 и не 38, будет орать).
-
Памперсы — во втором ящике. Крем под подгузник — пренепременно.
-
Робот-пылесос — не трогать, он на таймере.
-
Курьер принесёт вторую часть заказа через час — открыть дверь (кнопка домофона справа).
Я положила маркер. Лист лёг в центр стола, как ультиматум.
Как пакт сражения или победы.
Я ещё не решила.
— Это что? — Анна Петровна подняла брови.
— Это ваше руководство к действию на ближайшие три часа, — я развернулась и пошла в прихожую.
Сняла с вешалки джинсы. Не домашние треники, а нормальные, уличные джинсы, которые не надевала месяц.
Натянула свитер. Расчесала волосы пятернёй и собрала в тугой хвост.
Свекровь выбежала в коридор, всё ещё держа в руках полотенце.
— Ты куда это собралась? Ребёнок плачет!
— Он ваш внук, Анна Петровна. Вы же говорили: всё легко. Техника есть, быт налажен. Робот пол домывает, еда в пакетах, смесь в банке. Кнопки нажимать вы умеете.
— Надя, ты в своём уме? Я пришла помочь советом, а не нянькой сидеть! Я не готова!
— А вы в девяностые, — я обула кроссовки и посмотрела ей прямо в глаза,
— всегда были готовы, правда? Вы же сами твердили: вы были сильнее. Вот и покажите класс.
Я взяла с полки ключи и сумку.
— Три часа, Анна Петровна. Всего три часа «курортной жизни» с гаджетами. Вам понравится.
— Надя! Вернись немедленно! Ты мать или кто?! — её голос сорвался на визг, перекрывая плач из детской.
Но я уже открыла дверь.
— Я сейчас не мать. И не должность. Я человек, который хочет выпить кофе. Горячий. И в тишине.
Дверь захлопнулась. Я услышала, как щёлкнул замок, отсекая меня от криков, жужжания робота и запаха детской присыпки.
На улице ветер бил в лицо, но я даже не щурилась. Ноги сами несли меня прочь от подъезда.
Телефон в кармане ожил — звонила Анна Петровна. Один раз, второй. Я не сбрасывала. Просто выключила звук.
В инструкции был номер мужа на экстренный случай. А всё остальное — это не экстренно. Это «легко».
Я зашла в первую попавшуюся кофейню через два квартала.
— Вам с собой? — бариста, молоденькая девочка с пирсингом в носу, уже потянулась за картонным стаканом.
— Нет, — отрезала я.
— Мне здесь. В самую большую и тяжёлую кружку, какая у вас есть.
Я села в углу, подальше от людей. Передо мной стояла белая чашка. От неё шёл пар.
Я обхватила её ладонями — горячая.
Впервые за полгода я пила кофе не на бегу. Не одной рукой, покачивая ногой шезлонг. И не остывшим до состояния помоев.
Я сделала глоток.
Вкусно.
Тихо.
В этой тишине я вдруг услышала себя. Не список дел «купить памперсы, записать к неврологу, разморозить фарш», а именно свои мысли.
Я поняла, как сильно скучала по самой себе. По Наде, которая умеет просто сидеть и смотреть в окно.
Экран телефона мигнул сообщением от мужа: «Мама звонила. В панике. Говорит, ты сбежала. Что случилось?»
Я написала в ответ: «Я не сбежала. Я делегировала полномочия опытному сотруднику. Вернусь через два часа».
И перевернула телефон экраном вниз.
Эти два часа пролетели как две минуты.
Я просто сидела. Смотрела, как люди ходят по улице. Как курьеры в жёлтых плащах развозят чью-то «лёгкую жизнь».
Я искала внутри чувство вины, но не находила. Была только звенящая пустота, которая медленно заполнялась спокойствием.
Когда я вставила ключ в замочную скважину своей квартиры, сердце всё-таки сбилось с ритма. Было слишком тихо. Ни плача, ни голоса свекрови, ни звуков телевизора.
Я осторожно открыла дверь.
В прихожей валялась одна туфля Анны Петровны. Вторая стояла ровно. Куртка свекрови висела на вешалке как попало, зацепившись только капюшоном.
Я прошла в кухню.
Анна Петровна сидела на диванчике. В той же позе, в какой я иногда застывала по вечерам. Сгорбившись и уставившись в одну точку на стене.
Перед ней на столе стояла нетронутая чашка с чаем и банка детской смеси. Крышка валялась на полу.
— Анна Петровна? — позвала я шёпотом.
Она медленно повернула голову. На её всегда безупречной укладке выбилась прядь. Глаза были красными, а губы поджаты в тонкую нитку.
— Спит, — сказала она одними губами.
— Только что уснул.
— Как прошло?
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Тяжёлым таким. Потом перевела глаза на свои руки.
Они мелко дрожали.
— Он орал, Надя.
Голос свекрови был хриплым. Совсем не похожим на тот звонкий командный тон, которым она раздавала советы утром.
— Два часа подряд. Я ему соску — он плюёт. Я его на руки — он выгибается. Я ему смесь — он бутылку выбил…
Она замолчала, переводя дыхание.
— А потом этот твой… робот, — она кивнула в угол, где стояла база пылесоса.
— Он вдруг включился. По таймеру, как ты и сказала. И поехал. Мишка только успокоился, а эта штука как загудит! Он снова в крик. Я пока кнопку нашла, пока выключила… чуть с ума не сошла.
— Но ведь это просто кнопки, Анна Петровна, — мягко сказала я.
Без ехидства. Просто факт.
— Нажал, и всё работает.
Свекровь грустно усмехнулась.
— Кнопки… Я думала, у меня голова лопнет. Он кричит, телефон звонит — курьер этот твой пришёл, в дверь долбится. Я бегу открывать, Мишка на руках извивается, тяжёлый такой стал… Пакеты эти я в коридоре свалила…
Она потёрла виски.
— Я ведь думала, правда: сидишь себе, в телефон тычешь. А тут… Мозги, Надя, кипят. Не руки устают, нет. Голова устаёт. От ответственности этой. От того, что ты не знаешь, что ему надо.
В этой фразе было больше правды, чем во всех её лекциях за последние пять лет.
Она впервые признала, что моя усталость — это не лень. Это невидимый груз, который не измерить килограммами сумок с картошкой.
Я подошла к плите. Включила чайник. Достала свежую заварку — хорошую, с бергамотом.
— В девяностые было тяжело физически, Анна Петровна, я не спорю, — сказала я, насыпая заварку.
— Вы выживали. А мы сейчас пытаемся жить и не сойти с ума от информационного шума. У нас разные сражения.
Чайник закипел.
Я налила кипяток. Аромат бергамота поплыл по кухне, перебивая запах стресса и капель. Кажется, ими пахло от свекрови.
Поставила перед ней дымящуюся кружку.
— Пейте. Вам надо.
Она взяла чашку обеими руками. Как спасательный круг. Сделала глоток и закрыла глаза.
— Устала я, Надь, — выдохнула она совсем по-старушечьи.
— Три часа, а как будто смену отстояла. Старею, наверное.
— Нет, не стареете, — я села и накрыла её ладонь своей.
— Просто это работа. Тяжёлая работа. Робот может помыть пол, но он не может успокоить ребёнка и выдержать этот крик. Это делаем мы. Своими нервами.
Мы сидели молча.
Робот-пылесос мигал зелёным огоньком в углу, заряжаясь к новому наступлению. Телефон свекрови лежал на столе экраном вниз.
В этот момент мы были не невесткой и свекровью. Не представителями враждующих поколений.
Мы были просто двумя уставшими женщинами, которые поняли друг друга. Без слов.
Через одну чашку чая и три часа чужого опыта.
P.S. А у вас бывало, что близкие обесценивали ваш труд, потому что «сейчас же есть стиралка и памперсы»? И как вы объясняли, что устаёте не от стирки, а от вечного «дня сурка» в голове?
