Михаил ненавидел март. В это время город превращался в одну большую серую лужу, а машину приходилось мыть через день. Он вышел из подъезда, привычно морщась от сырого ветра, и тут же наткнулся на препятствие.
Поперек крыльца стояла коляска, а рядом, вцепившись в ручку двери, ревел ребенок лет четырех.
— Павлик, ну пожалуйста! Ну ножки же промочишь! — уговаривала его женщина в бежевом пуховике. Она пыталась одной рукой держать тяжелую дверь, другой — пакет с продуктами, а третьей руки у нее не было, чтобы поймать сына.
Это была Лена с седьмого этажа. Михаил знал ее только визуально: вежливое «здрасьте» у почтовых ящиков.
Пакет в руках Лены предательски хрустнул. На грязный бетон посыпались яблоки и пачка макарон. Павлик заревел еще громче, испугавшись звука.
Михаил вздохнул. Ему нужно было на встречу, но пройти мимо было бы свинством.
— Давайте я подержу, — он перехватил дверь. — А вы ловите беглеца.
Лена подняла на него глаза. Уставшие, без грамма косметики, но какие-то очень живые.
— Ой, Михаил… Простите. У нас тут восстание машин и людей.
Пока она собирала яблоки, Михаил молча сгреб макароны.
— Вам куда? В сад?
— В поликлинику, тут два квартала.
— Садитесь. У меня там рядом дела.
В салоне его идеального кроссовера, где обычно пахло дорогой кожей и одиночеством, сразу стало тесно. Павлик шмыгал носом, Лена пахла чем-то простым — кажется, детским кремом.
— Не запачкаем? — с испугом спросила она, глядя на ботинки сына.
— Машина — это железо. Отмоется, — буркнул Михаил, выруливая со двора.
Вечером позвонила мать. Галина Петровна обладала уникальным даром звонить именно в тот момент, когда Михаил только-только расслабился с книгой.
— Миша, беда, — голос матери дрожал. — У Игорька снова приступ. Врачи руками разводят, говорят, надо в областной центр везти, к платным. Там аппаратура, анализы…
Игорек, сын младшей сестры Светы, болел загадочно и часто. Обычно обострения случались за пару дней до зарплаты Михаила.
— Что на этот раз? — сухо спросил Михаил.
— Да все то же. Дышать ему тяжело, сыпь пошла. Света плачет, Толик, зять мой непутевый, опять без работы сидит, его сократили… Миша, там сумма нужна, как моя пенсия за полгода.
Михаил потер переносицу. Он знал этот сценарий. Сейчас начнутся причитания о том, что он «сыч», живет для себя, деньги в кубышку складывает, а родная кровь страдает.
— Сколько?
— Тысяч сорок бы… На первое время.
Он перевел деньги. Не из жалости, а чтобы купить себе право на тишину. Чтобы не слышать обвинений в черствости.
— Получила, — тон матери мгновенно сменился на деловой. — Ну все, побегу Свету обрадую. Ты, кстати, в субботу к отцу на юбилей приедешь? Смотри, не опаздывай.
В субботу у родителей было душно. Пахло пирогами с капустой и духами Светы — тяжелыми, сладкими.
«Больной» Игорек носился по квартире с воплями индейца, сбивая углы. Никакой сыпи на его румяных щеках не наблюдалось.
— А где же врачи? — Михаил кивнул на племянника, когда все сели за стол. — Вы же в область собирались.
Света поперхнулась оливье. Толик, ее муж, резко заинтересовался узором на скатерти.
— А… так это… — Света быстро оглянулась на мать. — Мы нашли специалиста здесь! Чудо-доктор, гомеопат. Прописал капли, и все как рукой сняло! Представляешь?
— Дорогой, наверное, гомеопат? — прищурился Михаил. — Ровно сорок тысяч?
— Миша, ну что ты считаешь! — вмешалась Галина Петровна, грохнув тарелкой с нарезкой. — Главное — ребенку помогло! Деньги в семье остались, дело-то житейское.
— Кстати, о делах! — Толик вдруг расправил плечи и довольно улыбнулся. — Зацените, какую ласточку мы взяли! Вон, под окном стоит.
Михаил подошел к окну. У подъезда блестела свежевымытая иномарка. Не новая, но вполне бодрая.
— Откуда деньги, Толь? Ты же безработный.
— Так это… крутанулись! — Толик подмигнул. — Мама Галя помогла, кредит взяли небольшой… Ну и так, по сусекам поскребли.
Михаил посмотрел на мать. Та отвела глаза и принялась усердно накладывать салат отцу.
— То есть, мои деньги на «лечение» пошли на оформление страховки и бензин? — тихо спросил Михаил.
— Не начинай! — взвизгнула Света. — Тебе жалко для племянника? Толику машина для работы нужна, он таксовать пойдет! Или нам всю жизнь на автобусах трястись, пока ты в своей трешке шикуешь?
Михаил молча встал из-за стола.
— Спасибо, наелся.
— Ты куда? А торт? — крикнула мать.
— Торт пусть Толик ест. Ему силы нужны. Таксовать — работа тяжелая.
Он не поехал домой. Остановился во дворе, заглушил мотор и сидел в темноте. Дома его ждала идеальная чистота и пустота. Впервые за годы эта пустота показалась ему не свободой, а клеткой.
В стекло постучали.
Лена. В смешной шапке с помпоном, с мусорным пакетом в руках.
— Михаил? Вы чего тут в темноте? Случилось что?
Он опустил стекло.
— Случилось, Лен. Родственники случились.
— О, это диагноз, — она грустно улыбнулась. — Пойдемте чай пить. У меня, правда, к чаю только сушки и варенье, которое Павлик не доел.
Он пошел.
В ее квартире был бардак. На полу валялись детали конструктора, на стуле висели колготки. Но здесь было тепло.
Они просидели на кухне до двух ночи. Лена рассказывала, как муж ушел «искать себя» два года назад и до сих пор не вернулся. Михаил рассказывал, как устал быть вечным спонсором для сестры.
Павлик проснулся, пришлепал на кухню босиком, залез к Михаилу на колени и тут же уснул, уткнувшись ему в свитер. Михаил замер, боясь пошевелиться. От макушки мальчика пахло теплым молоком.
— Тяжело? — шепотом спросила Лена.
— Нет, — так же тихо ответил он. — Нормально.
Отношения развивались не как в кино. Не было страсти под дождем. Были совместные походы в «Пятерочку», починка потекшего крана и вечерние просмотры мультиков.
Через три месяца Михаил перевез свои вещи на седьмой этаж. Свою квартиру он решил пока не сдавать — мало ли.
Света и мать затихли. Звонили редко, только по делу. Михаил отвечал сухо: «Денег нет, вложился в ремонт». Это была правда — он делал ремонт в детской Павлика.
Гром грянул в июле.
Михаил и Лена завтракали. Павлик пытался накормить кота кашей. Звонок в дверь был длинным и требовательным.
На пороге стояла Галина Петровна.
Она окинула взглядом прихожую, увидела мужские ботинки 43-го размера рядом с детскими сапожками и поджала губы.
— Значит, правда. Соседки донесли, но я не верила.
— Здравствуй, мама. Проходи.
Галина Петровна прошла на кухню, как ревизор. Лена, побледнев, встала из-за стола.
— Доброе утро, Галина Петровна. Чай будете?
— Не до чаев мне. Выйди, милочка. Мне с сыном поговорить надо. Тет-а-тет.
Михаил положил руку Лене на плечо, усаживая обратно.
— Лена останется. Говори при ней.
Мать сверкнула глазами, но села. Достала из сумки пухлый конверт.
— В общем так. Бабушкин дом в деревне мы продали.
— Давно пора, он всё равно гнил, — кивнул Михаил.
— Продали быстро, недорого, но на первый взнос хватило.
— На что?
— На квартиру для Светы. Двушку в новостройке. Им в их клетушке тесно, они второго планируют, да и Толику кабинет нужен, он сейчас на удаленку переходит.
Михаил напрягся.
— И?
Галина Петровна выпрямилась, положила руки на стол и, глядя сыну прямо в глаза, отчеканила:
— Я продала дом, чтобы купить сестре квартиру, а ипотеку будешь платить ты.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как кот чавкает кашей.
— Я? — переспросил Михаил. — С чего бы это?
— С того! — мать хлопнула ладонью по столу. — Мы оформили на отца, ему как пенсионеру льготу дали. Но платеж — тридцать пять тысяч в месяц. У нас с отцом таких денег нет, нам на лекарства еле хватает. Света не потянет, Толик пока ищет проекты. А ты… ты мужчина. Ты зарабатываешь. У тебя ни детей своих, ни флага. Куда тебе тратить?
— Мам, ты сейчас серьезно? Вы взяли кредит на 20 лет, рассчитывая на мой кошелек, и даже не спросили меня?
— А зачем спрашивать? Ты же сын! Это твой долг — сестре помочь. Она женщина, ей гнездо нужно. А ты… — она брезгливо обвела рукой кухню. — Ты вот, в приживалы пошел к разведенке. На чужого ребенка деньги тратишь, а родные племянники должны ютиться?
Лена вжалась в стул, готовая заплакать. Михаил почувствовал, как внутри поднимается холодная, расчетливая ярость.
— Значит, долг… — медленно произнес он.
Он встал, подошел к комоду, где лежали документы, и достал файл.
— Посмотри, мама.
Он положил перед ней свидетельство о браке.
— Мы расписались две недели назад. Тихо, без гостей.
Галина Петровна застыла.
— А вот это, — он положил сверху снимок УЗИ, — посмотри внимательнее.
Черно-белое зернистое фото.
— Это… что?
— Это твой внук. Или внучка. Двенадцать недель.
Мать хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Но… как же… А ипотека? Первый платеж через пять дней…
— Это проблемы Светы, Толика и твои, раз ты решила распоряжаться чужими деньгами. Пусть Толик продает свою машину. Пусть идет грузчиком. Пусть Света выходит на работу. Меня это не касается. У меня теперь своя семья. И свои расходы.
— Ты бросишь нас? — прошептала мать. В ее голосе была не боль, а страх за то, что удобная схема рухнула. — Ради… ради них?
— Я не бросаю. Я просто перестаю быть вашей кормушкой.
— Ты пожалеешь! — вдруг взвизгнула Галина Петровна, вскакивая. — Она тебя обдерет как липку! Это чужие дети! Ты для них никто!
— Вон, — тихо сказал Михаил.
— Что?!
— Вон из моего дома. И не приходи, пока не научишься уважать мою жену.
Галина Петровна выбежала в коридор, схватила сумку и хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка.
Михаил выдохнул и опустился на стул. Руки дрожали.
Лена подошла к нему и обняла сзади, прижавшись щекой к спине.
— Миш… А если они правда не смогут платить?
— Банк заберет квартиру. И это будет лучший урок финансовой грамотности в их жизни.
В комнату заглянул Павлик, перепачканный кашей.
— Пап, а мы пойдем гулять? Ты обещал.
Михаил посмотрел на мальчика. Слово «папа» прозвучало буднично, как будто так было всегда.
— Пойдем, боец. Только умойся.
В этот момент Михаил понял, что впервые за много лет дышит полной грудью. И воздух этот был чистым.
