Ключи от собственной квартиры звенели в кармане, как колокольчики на празднике. Татьяна Петровна шла по двору новостройки и не верила — это её дом. Её! В пятьдесят восемь лет она впервые держала в руках документы на жильё, где была написана только её фамилия.
— Мам, ты как космонавт выглядишь, — засмеялась дочь Лена, помогая затаскивать коробки. — Такая торжественная.
— А я и правда словно в космос полетела, — ответила Татьяна, гладя новенькие обои. — Тридцать пять лет жила в чужом доме, а теперь…
Теперь что? Теперь она могла повесить картину, где захочется. Могла включить телевизор на любой громкости. Могла есть мороженое на завтрак — кто запретит? Свобода оказалась странным чувством, как новая обувь, которая ещё не разносилась.
После развода год назад Татьяна думала, что жизнь кончена. Валерий забрал всё: дом, дачу, машину. По закону она имела право на долю, но адвокаты стоили дорого, а нервы — дороже. Она просто ушла. С двумя чемоданами и разбитым сердцем.
— Куда пойдёшь? — спросил тогда Валерий, даже не поднимая глаз от газеты.
— Не твоё дело, — ответила она и впервые за тридцать пять лет не добавила «дорогой».
Съёмная однушка на окраине стала временным пристанищем. Татьяна устроилась продавцом в магазин — опыта никакого, но руки золотые и улыбка искренняя. Покупатели тянулись к ней, как к маме. Начальница заметила, повысила зарплату.
Каждую копейку Татьяна откладывала. Отказывала себе в кафе, покупала одежду в секонд-хендах, ходила пешком вместо автобуса. Деньги росли медленно, как цветок в тени, но росли. И вот — чудо. Своя квартира. Пусть маленькая, пусть не в центре, но своя.
— Мам, а если папа узнает? — осторожно спросила Лена, расставляя книги на полках.
— А что папа? Он же с Викой теперь счастлив, — в голосе Татьяны прозвучала ирония, горькая как полынь.
Вика — молодая коллега Валерия, из-за которой и рухнула семья. Двадцать восемь лет против пятидесяти семи — неравная борьба. Татьяна и не боролась. Просто собрала вещи и ушла, оставив поле боя победительнице.
— Он не знает, что ты квартиру купила?
— Откуда? Мы же не общаемся.
Это была правда. После развода они виделись только в суде, да и то через адвокатов. Валерий будто испарился из её жизни, как утренний туман. Наверное, совесть мучила. Или просто неловко было смотреть в глаза женщине, которую предал.
Татьяна заваривала чай в новой кухне и думала: неужели она действительно справилась? Год назад казалось — всё, приехали. В её возрасте начинать с нуля? Абсурд! Но жизнь оказалась крепче её страхов.
Телефон зазвонил внезапно. Незнакомый номер.
— Алло?
— Таня? Это я… Валера.
Голос бывшего мужа ударил как током. Татьяна чуть не выронила чашку.
— Откуда номер взял?
— У Лены. Послушай, нужно поговорить.
В трубке слышалась усталость, какая-то растерянность. Совсем не тот уверенный тон, каким он разговаривал год назад.
— Говори.
— Не по телефону. Можно встретиться?
— Зачем?
— Таня, пожалуйста. Это важно.
В его голосе звучала мольба. Что-то случилось. Что-то серьёзное.
Кафе «Уют» оправдывало название — уютное, тихое, с клетчатыми скатертями и запахом свежей выпечки. Татьяна пришла на десять минут раньше и заняла столик у окна. Руки дрожали, хотя она убеждала себя: волноваться нечего. Просто встреча с прошлым.
Валерий появился ровно в назначенное время. Но как же он изменился! Помятая куртка, небритое лицо, потухшие глаза. Этот человек мало походил на того самоуверенного мужчину, который год назад заявлял ей: «Мы больше не подходим друг другу».
— Привет, — он сел напротив, избегая смотреть в глаза.
— Здравствуй. Чай будешь?
— Да, спасибо.
Неловкое молчание. Татьяна изучала лицо бывшего мужа. Морщины стали глубже, седины больше. Валерию было пятьдесят девять, но выглядел он на все семьдесят.
— Как дела? — спросила она, удивляясь собственному спокойствию.
— Плохо, Таня. Очень плохо.
— Виктория бросила?
Он вздрогнул, словно она ударила его.
— Хуже. Она… забрала всё. Дом, дачу, машину. Даже счета опустошила.
Татьяна моргнула. Ирония судьбы была просто космической.
— Как это — забрала? Дом же на тебя оформлен.
— Был. Я переписал на неё. Думал, это докажет серьёзность отношений. А она… в общем, нашла кого-то помоложе. И побогаче.
— Сколько ему лет? — не удержалась Татьяна.
— Двадцать четыре.
Она засмеялась. Не злобно, просто от абсурдности ситуации. Валерий покраснел.
— Знаю, что заслужил. Но сейчас я в отчаянном положении.
— И что ты хочешь от меня?
— Помощи. Временно. Снимаю углы у чужих людей, но денег осталось на неделю. Работы нет — в моём возрасте берут неохотно.
Татьяна пила чай маленькими глотками. Внутри всё кипело от возмущения. Как он смеет! Как смеет приходить к ней после того, что натворил!
— И какую помощь ты имеешь в виду?
— Пустишь пожить? Совсем ненадолго. Пока не найду работу.
— Куда пустить? У меня однушка съёмная.
— Знаю. Лена рассказала.
Лживый! Дочь никогда не говорила ему про съёмное жильё. Значит, проследил, выяснил. А зачем тогда врать?
— Валер, у меня места нет.
— На диване можно. Я не привередливый теперь.
Теперь! Какое замечательное слово. Теперь он не привередливый. Теперь ему нужна помощь. А год назад? Год назад он выгонял её из собственного дома, даже не поинтересовавшись, где она будет жить.
— Не могу, — твёрдо сказала Татьяна.
— Почему? Мы же столько лет прожили вместе!
— Именно поэтому.
Валерий наклонился через стол, глаза загорелись знакомым упорством.
— Таня, я понимаю, что был сволочью. Но сейчас мне некуда идти. Совсем некуда.
— А мне год назад куда было идти?
— Это другое…
— Чем же другое? — голос Татьяны становился звонче. — Тем, что тогда ты был хозяином положения, а теперь просишь милостыню?
— Не говори так. Я же не навсегда прошу. Месяц-другой…
— Нет.
— Но почему? Ради тридцати пяти лет брака!
— Ради этих тридцати пяти лет и говорю нет.
Валерий откинулся на спинку стула. Лицо стало серым.
— Значит, я для тебя теперь чужой человек?
— А разве не ты сам это решил год назад?
Она встала, оставив на столе деньги за чай.
— Подумай ещё раз, Таня. Я очень прошу.
— Уже подумала. Удачи тебе, Валера.
Выходя из кафе, Татьяна чувствовала, как колотится сердце. Правильно ли поступила? В груди всё сжималось от жалости. Всё-таки тридцать пять лет совместной жизни. Но разум подсказывал: стоит пустить — и всё начнётся заново. Он опять займёт главное место, а она останется на задворках собственной жизни.
Дома Татьяна долго сидела у окна, глядя на вечерний город. Телефон молчал. Может быть, Валерий понял и больше не будет беспокоить. А может быть, готовит новую атаку. Она знала его упорство.
Валерий не сдавался. На следующий день он прислал сообщение: «Таня, я всё понимаю. Но дай мне шанс исправиться». Затем ещё одно: «Помнишь, как мы мечтали о старости вместе?» И ещё: «Без тебя я пропаду».
Татьяна удаляла сообщения, не читая до конца. Но они всё равно застревали в голове, как занозы. Особенно последнее. «Без тебя я пропаду». Сколько лет она слышала это! Сколько раз возвращалась, прощала, жертвовала собой ради этих слов!
Вечером позвонила Лена.
— Мам, папа звонил. Сказал, что вы встречались.
— Встречались. И что?
— Он очень плохо выглядит. Может, правда поможешь? Временно.
Татьяна почувствовала, как внутри всё обрывается. Даже дочь против неё.
— Лен, у меня однушка. Где я его размещу?
— На диване можно. Мам, он же совсем пропадёт.
— А меня год назад это волновало?
— Ну мам… Это же папа всё-таки.
Папа! Замечательный папа, который ради молодой любовницы выкинул жену из дома. И теперь эта же молодая любовница выкинула его. Справедливость? Или жестокость?
— Я подумаю, — соврала Татьяна.
Думать было не о чём. Решение созрело давно. Но почему тогда такая тоска на душе? Почему руки дрожат, когда варит вечерний чай в своей новенькой кухне?
Утром к подъезду подкатила знакомая машина. «Мерседес», который когда-то был их общим. Из неё вышла стройная блондинка в дорогом пальто. Виктория. Татьяна наблюдала из окна, как бывшая соперница направляется к входу.
Звонок в дверь прозвучал ровно через пять минут.
— Кто там?
— Виктория Сергеевна. Можно поговорить?
Любопытство пересилило. Татьяна открыла дверь. Вика выглядела безупречно — ни одного не уложенного волоска, безукоризненный макияж, маникюр. Рядом с ней Татьяна чувствовала себя серой мышью.
— Проходите, — она отступила.
— Спасибо. Знаю, неловко получается, но поговорить надо.
— Слушаю.
— Валерий сказал, что просил у вас помощи.
— И что?
— Я прошу вас — помогите ему.
Татьяна опешила. Этого она не ожидала.
— Простите, но с чего вдруг такая забота?
Виктория села на край дивана, поправила юбку.
— Понимаете, я виновата в том, что он остался без крова. Совесть мучает.
— Совесть? — Татьяна едва сдержала смех. — Интересно.
— Я знаю, что вы обо мне думаете. Но я не специально его разорила. Просто… влюбилась в другого. Случается.
— Случается, — согласилась Татьяна. — Только почему я должна расхлёбывать последствия ваших чувств?
— Потому что вы добрый человек. И потому что он вас любит.
— Любит? — голос Татьяны взлетел до писка. — Где же была эта любовь год назад?
— Люди ошибаются. Валерий понял свою ошибку.
— После того, как остался на улице?
— Может быть. Но понял же.
Виктория достала из сумочки конверт.
— Здесь сто тысяч. На первое время. Я не могу взять его к себе — новый муж против. Но хочу помочь деньгами.
Татьяна смотрела на конверт как на змею.
— И что, по-вашему, я должна делать?
— Пустите его к себе. Временно. Пока не встанет на ноги.
— А если не встанет? Если будет жить у меня до конца дней?
— Не будет. Валерий гордый человек.
— Гордый? — Татьяна засмеялась. — Гордый человек не ходит с протянутой рукой к бывшей жене.
— Он отчаялся. Совсем отчаялся.
— Пусть к детям идёт.
— У Лены семья, дети. А Андрей в Германии живёт.
— А ко мне, значит, можно. Я же свободная. Никого у меня нет.
Виктория встала, оставляя конверт на столе.
— Подумайте. Пожалуйста. Я понимаю, что не имею права просить. Но он же не враг вам.
— Не враг, — медленно повторила Татьяна. — Но и не друг.
После ухода Виктории она долго сидела, глядя на конверт. Сто тысяч. Неплохие деньги для человека, который год снимает углы. Можно купить новую мебель, поехать отдохнуть…
Но цена этих денег — Валерий в её квартире. Валерий, который опять займёт главное место в её жизни. Который будет командовать, критиковать, считать себя хозяином.
— Нет, — сказала она вслух. — Ни за какие деньги.
Телефон зазвонил. Валерий.
— Таня, Вика сказала, что заходила к тебе.
— Заходила. И что?
— Возьми деньги. Они честные.
— Не нужны мне её деньги.
— Тогда возьми меня. Без денег. Просто пожалей.
В его голосе слышались слёзы. Мужчина почти шестидесяти лет плакал в телефон. Сердце Татьяны сжалось.
— Валер…
— Я буду спать на кухне. Готовить сам. Помогать по хозяйству. Только не оставляй меня.
— Ты меня оставил.
— Я дурак был. Понял уже. Поздно, но понял.
Слёзы. Мольба. Сто тысяч рублей на столе. И тридцать пять лет брака где-то в глубине души.
Татьяна положила трубку и села на пол прямо посреди комнаты. Слёзы катились по щекам — первые за много месяцев. Она плакала не от жалости к Валерию. Плакала от жалости к себе — той женщине, которая тридцать пять лет жила чужой жизнью.
Сколько раз она жертвовала собой ради семьи? Отказывалась от работы, потому что «дети нуждаются в маме». Не ездила к подругам, потому что «муж не любит оставаться один». Носила старые платья, чтобы купить Валерию новый костюм. И что получила взамен? Предательство и выселение из собственного дома.
А теперь он снова просил жертв. Снова требовал, чтобы она поставила его интересы выше своих. И самое страшное — часть её души готова была согласиться. Потому что привычка заботиться о других сильнее инстинкта самосохранения.
Телефон зазвонил опять. Валерий, конечно.
— Не бери, — сказала она сама себе. — Не бери, Татьяна Петровна.
Но рука потянулась к трубке.
— Таня, прости, что снова беспокою. Я подумал… может, я смогу снимать комнату где-то рядом? А к тебе только обедать заходить. Как… как раньше.
Как раньше. Когда он приходил домой, а она встречала с горячим ужином и расспросами о делах. Когда он был главным, а она — приложением к его жизни.
— Валер, послушай меня внимательно, — голос Татьяны стал твёрдым. — Я не буду тебе помогать. Никак. Ни деньгами, ни жильём, ни обедами.
— Но почему? Неужели ты так жестока?
— Не жестока. Умная. Наконец-то умная.
— Что ты имеешь в виду?
Татьяна встала, подошла к окну. За стеклом шумел вечерний город — её город, где у неё есть своя квартира, своя работа, своя жизнь.
— Тридцать пять лет я была удобной женой. Готовила, стирала, убирала, воспитывала детей. А ты что делал? Работал. И считал это подвигом. Как будто я на курорте жила.
— Таня…
— Не перебивай. Когда дети выросли, я захотела работать. Помнишь, что ты сказал? «Зачем тебе работа? У меня зарплата хорошая». А когда я заговорила о своих увлечениях, ты посмеялся: «В твоём возрасте глупо увлекаться ерундой».
— Я не так думал…
— Думал именно так. А когда появилась Виктория, ты вообще решил, что я отработанный материал. Выкинул, как старую мебель.
Валерий молчал. Что тут скажешь? Правда — штука неудобная.
— И теперь ты хочешь вернуться? Потому что молодая жена обокрала и бросила? Хочешь опять жить за мой счёт?
— Я бы помогал…
— Чем? У тебя ни работы, ни денег, ни жилья. Что ты можешь дать, кроме проблем?
— Мужскую поддержку…
Татьяна засмеялась — громко, искренне.
— Мужскую поддержку! Валер, я год живу без твоей поддержки. И знаешь что? Живу лучше, чем за все тридцать пять лет брака. Купила квартиру, завела подруг, хожу в театр. А главное — никто не говорит мне, что я делаю не так.
— Но мы же семья были…
— Были. Прошедшее время. Ты сам это решил.
— Люди меняются…
— Да, меняются. Я изменилась. Стала ценить себя.
Долгая пауза. Потом Валерий спросил тихо:
— Значит, надежды нет?
— Никакой.
— И что мне делать?
— То же, что делала я год назад. Начинать с нуля. Искать работу, снимать жильё, строить новую жизнь. Только без меня.
— Таня, я не справлюсь…
— А я справилась. В пятьдесят семь лет, без связей, без денег. Справилась, потому что другого выхода не было. У тебя тоже другого выхода нет.
Она положила трубку и выключила телефон. Конверт с деньгами взяла и вышла на лестницу. Через час Виктория забрала его без лишних слов.
Поздно вечером Татьяна сидела на своём диване в своей квартире и пила чай из своей любимой чашки. За окном горели огни — каждый освещал чью-то жизнь. А её жизнь освещала настольная лампа с жёлтым абажуром, которую она выбрала сама.
Было ли ей жаль Валерия? Конечно. Тридцать пять лет не вычеркнешь из памяти. Но жалость — плохой советчик. Она уже наделала глупостей из жалости.
Телефон лежал выключенный. Завтра она включит его и, возможно, увидит ещё сообщения от бывшего мужа. Но ответа не будет. Потому что Татьяна Петровна наконец поняла простую истину: чтобы быть счастливой, не обязательно делать счастливыми всех вокруг. Иногда достаточно п озаботиться о себе.
В пятьдесят восемь лет она училась жить заново. И это было прекрасно.
