— Ты что, издеваешься?! — голос Артёма гремел так, что Таня вздрогнула, не отрывая взгляд от экрана ноутбука. — Три тысячи в месяц за твои рисуночки! Моей матери на лечение деньги нужны, а ты тут в художника играешь!
Она медленно закрыла крышку ноутбука. Пальцы слегка дрожали, но лицо оставалось спокойным. Пять лет назад она бы расплакалась. Три года назад начала бы оправдываться. Сейчас просто встала из-за стола и прошла на кухню, наливая воду в чайник.
— Ты меня слышишь вообще? — Артём шёл следом, его массивная фигура заполнила дверной проём. — Мать больна, ей операция нужна, а ты…
— Твоя мать здорова, — тихо сказала Таня, доставая чашку. — Позавчера я видела её в торговом центре. Примеряла шубы.
Повисла пауза. Артём моргнул несколько раз.
— Что ты несёшь? Она лежит дома, температура под сорок!
— Она лжёт.
— Ты… — он сделал шаг вперёд, и Таня невольно отступила к окну. — Ты сошла с ума? Обвинить мою мать в обмане?
Таня глубоко вдохнула. Надо было рассказать раньше, но она тянула, надеялась, что всё как-то само рассосётся. Глупая надежда.
— Я видела её в «Галерее», на третьем этаже, в меховом салоне. Она разговаривала с продавцом, смеялась. Я стояла в десяти метрах, но она меня не заметила.
— Врёшь.
— У меня есть фото.
Это было неправдой. Фотографии не было — Таня просто замерла тогда, наблюдая, как её свекровь, Тамара Фёдоровна, грациозно поворачивается перед зеркалом в норковой шубе цвета горького шоколада. Женщина, которая якобы неделю не вставала с постели.
— Покажи, — Артём протянул руку.
— Удалила. Не хотела хранить.
Он рассмеялся. Коротко, зло.
— Конечно удалила. Удобно. Наговорить гадостей на больного человека и прикрыться тем, что доказательств нет.
— Я не вру.
— А я не верю, — он развернулся и пошёл в комнату. Через минуту вернулся с телефоном. — Вот, слушай.
Включил громкую связь. Слабый, надломленный голос Тамары Фёдоровны наполнил кухню:
— Сынок, мне так плохо… Доктор говорит, операция срочно нужна. Пятьдесят тысяч… Я не знаю, где взять…
Таня слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Актриса. Настоящая актриса.
— Слышала? — Артём убрал телефон. — Это твоя здоровая свекровь, которая по торговым центрам шубы меряет.
— Она врёт, — повторила Таня, хотя уверенности в голосе поубавилось.
— Хватит! — он ударил кулаком по столешнице, и чашки в сушилке звякнули. — Завтра идёшь искать нормальную работу. Хоть в магазин кассиром, хоть уборщицей — мне всё равно. Но эти жалкие гроши за фриланс заканчиваются. Понятно?
Она молчала. Думала о том, как три месяца назад начала получать заказы на иллюстрации. Небольшие, простенькие — обложки для книг, постеры для инди-игр. Деньги смешные, но это были её деньги. Заработанные тем, что она умела делать лучше всего.
— Я сказал — понятно? — Артём уже кричал.
— Понятно, — тихо ответила Таня и посмотрела в окно.
Вечером, когда Артём ушёл к матери — проведать больную, как он сказал — Таня достала старый блокнот. Листала записи полугодовой давности. Вот здесь Тамара Фёдоровна просила двадцать тысяч на лекарства. Артём отдал. Через месяц — ещё пятнадцать на обследование. Отдал. Потом тридцать на консультацию у профессора.
Таня посчитала. За полгода свекровь «одолжила» сто двадцать тысяч рублей. Ни разу не вернула.
Она открыла браузер и вбила в поиск: «Меховой салон Галерея третий этаж». Нашла группу в ВКонтакте, пролистала фотографии с последних распродаж. И замерла.
На одном из снимков, сделанном четыре дня назад, в центре композиции красовалась Тамара Фёдоровна. В той самой шубе. Подпись гласила: «Наша счастливая покупательница Тамара приобрела роскошную норку со скидкой! Поздравляем!»
Таня сохранила фотографию, отправила себе на почту. Потом ещё раз — на облако. Потом распечатала. Руки тряслись так сильно, что принтер зажевал первый лист.
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого. Артём.
— Мать в больнице. Привезли на скорой. Приезжай, нужны деньги на анализы.
— Сколько? — спросила Таня, глядя на распечатанную фотографию.
— Двенадцать тысяч. Срочно.
Она положила трубку, не ответив. Оделась, вызвала такси. Адрес больницы знала — городская клиническая, седьмое терапевтическое отделение.
Таксист всю дорогу рассказывал про пробки на центральных улицах, про новый мост, который никак не достроят. Таня кивала, не слушая. Думала о том, что скажет. Как скажет.
В больнице было душно и пахло хлоркой. Артём встретил её у лифта, лицо осунувшееся, глаза красные.
— Деньги принесла?
— Где она? — вместо ответа спросила Таня.
— В палате, четвёртая налево. Но врач не пускает, сказал после обследования можно.
— Хочу увидеть результаты анализов.
Он нахмурился:
— Зачем?
— Хочу знать, что с твоей матерью.
Артём пожал плечами, достал телефон, показал фотографию какого-то бланка. Таня вгляделась. Почерк врача был неразборчивым, но она разобрала: «острый гастрит», «требуется госпитализация».
— Гастрит лечится дома, — сказала она. — Зачем госпитализация?
— Ты теперь и врач? — огрызнулся Артём. — Давай деньги, мне некогда с тобой препираться.
Таня полезла в сумку, достала конверт. Протянула. Артём взял, заглянул внутрь — и побледнел.
Вместо денег там лежала распечатанная фотография. Тамара Фёдоровна в норковой шубе, счастливая улыбка, блестящие глаза.
— Это… — начал он.
— Это твоя больная мать, — перебила Таня. — Четыре дня назад. Купила шубу за сто двадцать тысяч. Те самые деньги, которые ты ей давал последние полгода.
Лифт приехал с тихим звоном. Двери открылись, но никто не вышел.
Артём смотрел на фотографию, и Таня видела, как в его глазах борются недоверие, злость и что-то ещё — может быть, первые ростки сомнения.
— Это фотошоп, — выдавил он наконец. — Ты подделала.
— Зайди в группу салона, проверь сам.
Он полез в телефон, пальцы нервно скользили по экрану. Таня стояла молча, слушая, как за дверью палаты кто-то кашляет, как скрипят каталки в коридоре.
— Мамочка! — звонкий голос разрезал тишину.
По коридору семенила пожилая женщина в ярко-синем пуховике и вязаной шапке с помпоном. Вера Ильинична, мать Тамары Фёдоровны, восемьдесят два года, но бодрая как девочка.
— Артёмушка, сыночек! — она подлетела к нему, обхватила его лицо ладонями. — Где моя доченька? Что с ней? Я так переживаю!
— Бабушка Вера, — начал Артём, но старушка уже переключилась на Таню.
— А ты что здесь делаешь? — голос стал холоднее градуса на двадцать. — Небось денег жалко на лечение? Знаю я таких жён!
— Ваша дочь здорова, — спокойно сказала Таня и протянула ей фотографию.
Вера Ильинична взяла листок, поднесла к глазам, прищурилась. Несколько секунд разглядывала, потом фыркнула:
— И что? Фотография из прошлого года, наверное. Или вообще из позапрошлого. Тамочка у меня всегда красиво одевалась.
— Дата на снимке — четвёртое февраля. Четыре дня назад.
— Враньё! — старушка сунула фотографию обратно Тане. — Моя дочь неделю в постели лежит! Я сама ей супы варю, лекарства приношу!
— Бабушка, — вмешался Артём, показывая ей экран телефона. — Это группа магазина. Вот дата публикации.
Вера Ильинична отмахнулась:
— Подделка! Сейчас что угодно в интернете нарисовать можно! А ты, Артёмушка, маме своей не веришь? Той, которая тебя родила, растила?
Дверь палаты открылась. Вышла медсестра с пустым подносом.
— Можно к больной? — спросила Вера Ильинична.
— После обхода, — медсестра скользнула мимо них к ординаторской.
Но старушка уже протиснулась в дверь. Артём кинулся следом. Таня замешкалась, потом тоже вошла.
В палате было четыре кровати. У окна лежала Тамара Фёдоровна — бледная, с закрытыми глазами, волосы растрёпаны. Картина страдания.
— Доченька моя! — Вера Ильинична упала на колени возле кровати. — Как ты?
Тамара Фёдоровна медленно открыла глаза. Слабо улыбнулась:
— Мамуля… Ты приехала…
— Конечно приехала! Как же я тебя одну оставлю?
Таня стояла у двери и наблюдала за этим спектаклем. Голос свекрови звучал надломленно, но в уголках губ пряталась едва заметная улыбка. Лиса. Хитрая, расчётливая лиса, которая годами обманывала собственного сына.
— Сынок, — Тамара Фёдоровна протянула руку к Артёму. — Ты нашёл деньги на анализы?
— Мам, мне тут Таня показала фотографию…
— Какую фотографию? — свекровь изобразила удивление так мастерски, что впору было вручать Оскар.
Таня молча подошла, положила распечатку на тумбочку у кровати.
Тамара Фёдоровна взглянула мельком, потом снова закрыла глаза:
— Это не я.
— Как это не вы? — Таня почувствовала, как внутри закипает. — Это ваше лицо, ваша фигура!
— Похожа, может быть, — слабо протянула свекровь. — Но не я. Я неделю из дома не выходила.
— Вранье!
— Ты как разговариваешь с больным человеком?! — взвилась Вера Ильинична. — У моей дочери обострение, ей плохо, а ты тут с какими-то картинками!
— Это не картинка, это доказательство!
— Доказательство чего? — старушка встала с колен, упёрла руки в боки. — Что в мире есть женщина, похожая на Тамочку? Ну и что?
Артём стоял между ними, растерянный. Смотрел то на мать, то на жену, то на бабушку.
— Мам, — тихо сказал он. — Ты правда не покупала шубу?
Тамара Фёдоровна приоткрыла один глаз — и Таня успела заметить в нём торжествующий блеск. Секунда — и он погас, уступив место страдальческой влаге.
— Сынок… Ты тоже мне не веришь? — губы свекрови задрожали. — Я столько лет тебя одна растила… После того, как отец ушёл… Работала на двух работах… А теперь, когда мне плохо, ты слушаешь эту… эту…
— Как вы можете так говорить о невестке! — неожиданно для самой себя выпалила Таня.
— О невестке? — Вера Ильинична захохотала. — Невестка! Которая копейки жалеет на лечение! Которая фотографии подделывает!
— Я ничего не подделывала!
— А я говорю — подделывала! — старушка шагнула вперёд, ткнув пальцем в Таню. — Знаю я таких! Выйдут замуж, а потом мужа от матери отваживают! Деньги жалеют, помощь не хотят оказывать!
— Я полгода отдаю деньги на лечение! — Таня чувствовала, как теряет самообладание. — Сто двадцать тысяч! За полгода!
— И правильно, что отдаёшь! — отрезала Вера Ильинична. — Свекровь — это святое! Ей помогать надо!
Тамара Фёдоровна на кровати застонала погромче. Прижала руку к животу:
— Мне так плохо… Сейчас опять начнётся…
— Доченька, потерпи! — бабушка Вера кинулась к ней. — Артёмушка, беги за врачом!
Артём метнулся к двери. Таня схватила его за рукав:
— Подожди. Давай проверим.
— Что проверим?
— Позвони в магазин. Спроси, кто покупал эту шубу.
— Сейчас? — он посмотрел на мать, которая продолжала живописно корчиться. — Ей плохо!
— Пять минут. Просто позвони.
Артём колебался. Вера Ильинична зашипела:
— Бессовестная! Человеку плохо, а она с телефонами!
Но Артём уже листал контакты магазина на сайте. Набрал номер. Включил громкую связь.
— Меховой салон «Люкс», слушаю вас, — прозвучал бодрый женский голос.
— Добрый вечер. У вас четыре дня назад покупали норковую шубу. Я видел фотографию в группе. Можете подтвердить, кто покупатель?
Пауза.
— А зачем вам эта информация?
— Это моя мать. Семейные обстоятельства.
— Понимаю. Да, покупала Тамара Фёдоровна Кольцова. Паспортные данные при оформлении чека оставляла.
В палате стало очень тихо. Даже стоны Тамары Фёдоровны прекратились.
Артём медленно опустил телефон. Посмотрел на мать.
А та улыбалась. Во весь рот. Хитро, торжествующе, как кот, поймавший мышь и отпустивший её поиграть ещё немного.
— Ну и что? — Тамара Фёдоровна села на кровати, сбросив маску страдалицы, как надоевшую тряпку. — Купила шубу. Имею право. Это мои деньги.
— Мои деньги, — тихо сказал Артём. — Которые я отдавал на твоё лечение.
— Наши деньги, сынок, — она поправила волосы, и Таня заметила свежий маникюр на её руках. — Семейные. Я же тебя растила, кормила, одевала. Теперь моя очередь пожить для себя.
Вера Ильинична суетливо заморгала:
— Тамочка, доченька, ты что говоришь? Ты же больна!
— Да какая я больная, мам! — свекровь рассмеялась. — Здоровее быка. Просто устала на всех работать. Хочу пожить красиво. Вон Валька моя, сестра, в Турции третий раз за год. А я что, хуже?
— Ты… всё это время притворялась? — Артём побледнел так, что Таня испугалась, как бы он сам не упал.
— А что такого? — Тамара Фёдоровна встала с кровати, потянулась. На ней была не больничная рубашка, а новый велюровый костюм цвета фуксии. — Сыночек, ты же у меня добрый. Всегда матери помогал. Вот я и подумала — почему бы не попросить ещё немного? На путёвку в Турцию как раз хватит.
— Я… я не верю, — Артём сел на соседнюю кровать.
— Ой, не верит он! — свекровь махнула рукой. — Верь-не верь, а шуба уже куплена. И путёвку на март забронировала. Правда, в больницу пришлось лечь — для антуража. Думала, ещё денег выбью на дорогу.
Вера Ильинична схватилась за сердце:
— Доченька, ты с ума сошла? При людях такое говорить!
— При каких людях, мам? — Тамара Фёдоровна оглядела палату. — Тут своя семья. Чего стесняться?
Таня стояла и не могла произнести ни слова. Она ожидала всего — слёз, скандала, извинений. Но не этого наглого, беззастенчивого признания.
— Мам, — Артём поднял голову. Лицо у него было каменным. — Убирайся.
— Что-о? — свекровь округлила глаза.
— Я сказал — убирайся из больницы. И из моей жизни. Навсегда.
— Сыночек, ты что, совсем? — она попыталась обнять его, но он отстранился.
— Вон. Сейчас же.
— Артёмушка! — взвыла Вера Ильинична. — Ты мать родную выгоняешь?!
— Выгоняю, — он встал. — Ту, которая полгода меня обманывала. Которая украла сто двадцать тысяч. Которая…
— Я ничего не крала! — взвилась Тамара Фёдоровна. — Ты сам давал!
— На лечение. А не на шубы и Турцию.
Свекровь скрестила руки на груди:
— Знаешь что? Пошёл ты. Обойдусь без тебя. Найду себе других спонсоров.
— Валяй, — Артём развернулся к выходу. — Таня, пойдём.
Они вышли в коридор. Таня оглянулась — Тамара Фёдоровна стояла посреди палаты с перекошенным от злости лицом, а Вера Ильинична причитала что-то про неблагодарных детей.
Следующие дни были странными. Артём молчал, почти не ел, приходил с работы и сразу уходил в комнату. Таня не приставала к нему с вопросами, просто была рядом.
На четвёртый день позвонила Вера Ильинична:
— Таня, голубушка, Тамочка-то моя совсем плоха стала. Лежит, не встаёт. Может, вы с Артёмом…
— Нет, — Таня положила трубку.
Через час свекровь позвонила сама:
— Танечка, прости меня, старую дуру. Я правда больна. Врач сказал…
— Тамара Фёдоровна, вы вчера в телеграмме фотку из кафе выложили. С подругами. Торт ели.
— Это… это было давно! Из архива!
— Дата стоит вчерашняя. До свидания.
Звонки не прекращались. То мать, то бабушка. То вместе, то по очереди. Артём не брал трубку. Таня — тоже.
А потом всё стихло. Неделя тишины.
Артём как-то вечером сказал:
— Мать уехала.
— Куда?
— На Чукотку. К сестре Вальке. Бабушка Вера звонила, плакала. Говорит, Тамара собрала вещи, забрала все накопления и умотала. Без предупреждения.
— Надолго?
— Бабушка говорит, насовсем. Валька там живёт уже лет двадцать, после развода уехала. Вот мать решила к ней подселиться. Подальше от неблагодарного сына.
Таня подошла к нему, обняла:
— Тебе больно?
— Не знаю, — он прижался к ней. — Вроде должно быть больно. А я чувствую… облегчение. Как будто груз какой-то сняли.
— Это нормально.
— Она всю жизнь манипулировала. Я просто не замечал. Или не хотел замечать.
— Теперь всё позади.
Он кивнул, потом отстранился:
— Прости, что кричал тогда. Про твою работу. Про деньги.
— Ничего.
— Рисуй сколько хочешь. Я найду подработку, если надо. Но ты занимайся тем, что любишь.
Таня улыбнулась. Первый раз за эти недели — по-настоящему.
А через месяц пришло сообщение от бабушки Веры: «Тамара устроилась на Чукотке в магазин продавцом. Квартиру снимает с Валькой. Живут. Передаёт, что больше беспокоить вас не будет».
Артём прочитал и удалил. Таня не спрашивала, что там было. Она знала — иногда самое лучшее, что можно сделать с прошлым, — это отпустить его. Пусть даже это прошлое уехало на край света в норковой шубе и с билетом в Турцию в кармане.
Жизнь продолжалась. Только теперь — без лжи, без манипуляций, без вечного чувства вины.
Таня вернулась к ноутбуку. Открыла новый заказ — иллюстрация для детской книги. Три тысячи рублей. Её честные три тысячи.
И этого было достаточно.
