Я когда-то смотрела старый французский фильм, названия уже не вспомню. Там героиня полтора часа изящно расставляла тарелки, улыбалась мужу, а в конце просто вышла в дверь, оставив на столе связку ключей. Тогда, в свои двадцать два, я фыркнула: «Ну и дура, могла бы хоть высказаться». Сейчас, в тридцать шесть, стоя посреди своей сверкающей кухни в Обнинске, я поняла — она не была дурой. Она просто экономила энергию.
Свою энергию я привыкла считать так же тщательно, как портфели моих клиентов. В инвестиционном фонде меня ценили за холодную голову. «Леночка, ты как калькулятор, — говорил шеф, — ни одной лишней эмоции, только цифры». И я несла этот калькулятор домой, в нашу уютную двухкомнатную квартиру на проспекте Маркса, где меня ждал Максим.
Максим работал ведущим инженером в одном из «почтовых ящиков» нашего наукограда. Он был воплощением стабильности: правильный пробор, выглаженные воротнички и манера говорить веско, как будто каждое его слово прошло государственную приёмку.
Вечер четверга ничем не отличался от сотен других. Я только что выключила духовку, где томилось мясо под сырной корочкой, и начала резать салат. Максим сидел за столом, листая планшет.
— Лена, я тут посмотрел наши расходы за прошлый месяц, — начал он, не поднимая глаз. — Мы слишком много тратим на ерунду. Твои подписки на финансовые журналы, этот дорогущий кофе в зернах…
Я замерла с ножом над помидором.
— Макс, кофе мы пьём вместе. А журналы — это моя работа.
Он наконец посмотрел на меня. Взгляд был таким же, каким он обычно проверял чертежи стажёров — снисходительно-покровительственным.
— Работа, говоришь? Давай будем честными. Твоя зарплата в шестьдесят тысяч — это так, на продукты и бытовую химию. По сути, ты просто обеспечиваешь наш быт, пока я закрываю ипотеку и содержу машину. Так что давай договоримся: твои деньги — это на еду и квартиру, а мою зарплату не трогай. Это мой стратегический резерв. Мы же хотим через два года менять твой «Ниссан»? Вот я и буду копить.
В груди что-то мелко завибрировало. Это не был гнев, нет. Это было похоже на то, как в сложном механизме лопается крошечная, но критически важная пружина. Я вспомнила, как в начале нашей жизни мы делили одну пачку пельменей на двоих и мечтали о том, как будем «всегда вместе».
— То есть, — голос мой прозвучал на удивление ровно, — ты хочешь сказать, что я теперь официально нанятый повар и снабженец? Только без оклада, а на самообеспечении?
Максим поморщился, как от зубной боли.
— Не утрируй. Ты же профессионал, Лена. Распорядись своими средствами грамотно. Шестьдесят тысяч — вполне приличная сумма, чтобы кормить двоих взрослых людей и кота, если не покупать всякую блажь.
Он встал, подошёл к плите, заглянул в кастрюлю.
— И манты на субботу сделай, мама обещала зайти. У Тамилы Захаровны как раз разгрузочный день закончится.
Я смотрела на его спину и чувствовала, как немеют кончики пальцев. Тело среагировало раньше сознания — я вдруг ясно ощутила вес ножа в руке, но не как оружия, а как чего-то лишнего, ненужного в этом доме.
— Хорошо, Максим, — сказала я. — Я распоряжусь своими средствами грамотно.
Он удовлетворённо кивнул и ушёл в комнату смотреть новости. А я осталась стоять, глядя на тарелку с мясом, которое ещё пять минут назад казалось мне символом нашего семейного уюта.
Знаете, в чём главная ошибка женщин? Мы думаем, что если мы вкладываем душу в быт, то этот быт становится нашей крепостью. На самом деле, мы просто строим декорации, которые в любой момент могут объявить «имуществом главного спонсора».
Весь вечер я работала. Нет, не над отчётами фонда. Я составляла таблицу в Excel. Стоимость килограмма говядины, цена моего часа у плиты, амортизация духовки, литры воды, моющие средства. Цифры были безжалостными. Чтобы кормить Максима так, как он привык — с первым, вторым и домашней выпечкой, — мне нужно было тратить не только все свои деньги, но и около двадцати часов чистого времени в неделю.
Утром я проснулась раньше обычного. Максим ещё спал, разметавшись на своей половине кровати. Я посмотрела на него и не почувствовала ничего, кроме холодной любознательности — как на интересный, но бракованный инвестиционный проект.
Я не стала варить кофе. Я даже не зашла на кухню. Быстро оделась, подкрасила губы ярко-красной помадой — Максим её терпеть не мог, считал «вызывающей» — и вышла из дома.
На работе я была безупречна. К обеду я уже знала, что буду делать.
Когда я вернулась домой, Максим был на кухне. Он стоял у пустого холодильника и выглядел искренне озадаченным.
— Лен, а что, ужина нет? — спросил он, оборачиваясь.
— Нет, — я спокойно прошла мимо него, поставила сумку на стул. — Согласно твоему новому финансовому плану, мои деньги идут на продукты. Я посчитала: моих средств хватает на полноценное питание для одного человека. То есть для меня.
Максим застыл.
— В смысле — для тебя? А я?
— А ты, дорогой, распоряжаешься своим стратегическим резервом, — я улыбнулась самой профессиональной из своих улыбок. — Ты же взрослый, дееспособный мужчина. Инженер. Я уверена, ты сможешь эффективно организовать своё питание без привлечения моих ресурсов.
Он несколько секунд просто хлопал глазами.
— Ты это сейчас серьёзно? Ты из-за вчерашнего решила устроить цирк?
— Никакого цирка. Чистая экономика, — я достала из сумки контейнер с изысканным салатом из ресторана через дорогу от офиса. — Мои шестьдесят тысяч — это на мои продукты. Мою зарплату не трогай. Ты ведь именно так сказал?
Максим побледнел. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что он начинает закипать.
— Лена, это не смешно. Я пришёл с работы, я голодный!
— Я тоже с работы, — мягко заметила я, открывая контейнер. Аромат рукколы и кедровых орешков заполнил кухню. — И я очень довольна своим стратегическим решением.
В ту ночь мы спали спина к спине. Кровать казалась огромным ледяным полем. Я чувствовала, как он ворочается, слышала, как он дважды вставал и хлопал дверцей холодильника. Там была только вода и пара моих йогуртов, на которых я предусмотрительно написала маркером «Елена. Личная собственность».
Глупо? Возможно. Но это был мой первый шаг за порог той жизни, где я была всего лишь функцией.
На второй день утром он демонстративно громко ушёл на работу, не сказав ни слова. Я спокойно выпила чай, купленный на «личные средства», и уехала в офис. Вечером дома пахло дешёвым фастфудом. На столе в кухне валялся жирный пакет из «Бургер Кинга» и пустая банка из-под газировки.
Максим сидел в гостиной.
— Довольна? — буркнул он, не оборачиваясь. — Я потратил полторы тысячи на этот мусор. У меня изжога.
— Ты распорядился своими средствами, Максим. Это твоё право, — ответила я, проходя в ванную.
Я закрыла дверь и прислонилась лбом к холодному кафелю. Сердце колотилось где-то в горле. Хотелось выйти, обнять его, сказать: «Ладно, проехали, пойдём я что-нибудь приготовлю». Это была старая Лена, та самая, которая «заботилась до вины». Но новая Лена, та, что самоуверенно смотрела на графики доходности, прошептала: «Стой. Если сейчас дашь слабину — до конца жизни будешь покупать право стоять у плиты».
Заметила, что руки не дрожат. Странно — обычно в такие моменты меня колотит мелкая дрожь.
На третий день случилось то, чего я ждала. Суббота. День «прихода мамы».
Тамила Захаровна позвонила в двенадцать дня.
— Леночка, деточка, я уже в пути. Манты готовы? Мой организм просто требует домашнего теста после этой ужасной диеты.
Я посмотрела на пустую столешницу, на которой стояла только ваза с одним-единственным яблоком.
— Тамила Захаровна, — сказала я в трубку, — у нас небольшие изменения в финансовой политике семьи. Теперь каждый обеспечивает себя сам. Так что если вы хотите манты — привозите ингредиенты. Хотя нет, лучше сразу готовые. Моя плита теперь тоже на платном обслуживании.
На том конце провода воцарилась такая тишина, что я услышала, как в соседней комнате Максим выронил пульт от телевизора.
Через двадцать минут он ворвался на кухню. Лицо было уже не красным — багровым.
— Ты что, совсем с ума сошла?! Ты что матери наговорила?! Она же сейчас приедет!
— Вот и отлично, — я спокойно перелистывала журнал. — Поговорите о мужском стратегическом резерве. Она женщина умная, поймёт, почему её сын не может купить кусок мяса, чтобы накормить мать.
— Я могу купить мясо! — заорал он. — Но я не умею делать эти чёртовы манты!
— Услуги повара в стоимость продуктов не включены, — отрезала я. — Это была акция «Все включено», Максим. Срок действия истёк в прошлый четверг.
В дверь позвонили. Коротко, властно. Тамила Захаровна прибыла.
Я встала, поправила причёску и пошла открывать. На языке вертелось: «А помнишь, как ты учила меня, что мужчина в доме — это царь, а цари за еду не платят?» — но я промолчала.
Пусть сами разбираются со своей монархией.
Тамила Захаровна вошла в квартиру с тем самым видом, с каким инспекторы МАГАТЭ заходят на атомную станцию — предельная бдительность и готовность фиксировать нарушения. Она пахла дорогими духами «Красная Москва» и едва уловимо — аптечными каплями. Сняв берет, она сразу проследовала на кухню, минуя замершего в коридоре сына.
— Леночка, что это за странные шутки по телефону? — Она окинула взглядом девственно чистую столешницу. — Где мясо? Где тесто? Я специально не завтракала, у меня сахар может упасть.
Я стояла у окна, рассматривая серые крыши обнинских многоэтажек. Знаете, в нашем городе всё кажется очень правильным и научным, даже семейные скандалы.
— Мам, Лена просто немного переутомилась на работе, — Максим попытался взять меня за локоть, но я мягко отстранилась. Голос его дрожал, он отчаянно пытался склеить разбитую вазу нашей «идеальной семьи». — Она сейчас всё приготовит. Лен, ну хватит, правда. Не перед мамой же.
Я повернулась и посмотрела на них обоих. В этот момент я чувствовала себя сторонним аудитором, который пришёл на предприятие-банкрот.
— Тамила Захаровна, Максим не шутил. Он ввёл режим строгого разделения бюджетов. Мои шестьдесят тысяч теперь идут исключительно на моё жизнеобеспечение. Поскольку продукты на манты стоят примерно три тысячи, плюс мой труд, плюс амортизация плиты… Максим решил, что это неэффективные инвестиции.
Свекровь медленно опустилась на стул. Её лицо, обычно подтянутое благодаря дорогим кремам, как-то сразу обвисло. Она перевела взгляд на сына.
— Максим? Это правда? Ты жалеешь денег на еду для жены и матери?
— Мам, да не жалею я! — Максим сорвался на крик, и в этом крике было столько подростковой обиды, что мне на секунду стало его жаль. — Я просто сказал, что она должна распоряжаться своей зарплатой! Она же финансовый консультант! Вот пусть и консультирует наш холодильник!
Самое странное — я заметила, что мой желудок, который обычно сжимался в тугой узел при любом повышении голоса, сейчас был абсолютно спокоен. Тело словно приняло решение раньше, чем я успела его обдумать.
Знаете, что самое страшное? Не сам конфликт. А то, как быстро ты становишься невидимой, когда перестаёшь подавать еду на стол.
Тамила Захаровна молчала около минуты. Потом она встала, поправила юбку и сказала тоном, не терпящим возражений:
— Максим, дай мне две тысячи. Мы идём в ресторан. Раз твоя жена решила устроить здесь забастовку, мы пообедаем в нормальном месте.
— У меня только на карте, — буркнул Максим, избегая моего взгляда. — И это… это стратегический резерв на машину.
— На машину? — Свекровь горько усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы я в своём возрасте ела фастфуд из пакетов, потому что тебе нужны новые колёса? Лена, я от тебя такого не ожидала. Ты же всегда была мудрой женщиной.
Я промолчала. «Мудрая женщина» в её лексиконе означало «удобная женщина». Та, что проглатывает обиды вместе с недосоленным супом.
Они ушли. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте звякнул хрусталь. Я осталась одна.
Тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Я достала из шкафа свою любимую кружку — ту самую, с отбитой ручкой, которую Максим трижды пытался выбросить, называя «хламом». Налила себе чая. Просто чая. Без затей.
Это решение стоило мне дорого прямо сейчас. Я понимала, что вечер будет тяжёлым. Что телефон скоро взорвётся от звонков моей мамы, которой Тамила Захаровна обязательно пожалуется. Что завтра мне, возможно, придётся искать жильё, потому что Максим начнёт считать, чей это диван и чей это воздух.
Но в этой тишине я впервые за много лет услышала себя. Не графики, не счета, не список покупок на неделю. Себя.
Максим вернулся через два часа. Один. Он не зашёл в комнату, а сразу направился на кухню. Я слышала, как он гремит кастрюлями, как что-то падает, как он чертыхается под нос.
Я сидела в кресле с книгой, но не читала. Я ждала.
— Лена! — Его голос донёсся из кухни. Это был не призыв, а приказ.
Я встала и вошла. Максим стоял посреди кухни, в руке он держал пустую сковородку. На полу валялись макароны-рожки — видимо, он пытался их сварить, но упаковка порвалась.
— Это всё? — спросил он, и в его глазах я увидела ту самую ярость, которую он обычно приберегал для подчиненных на заводе. — Ты действительно думаешь, что я буду это терпеть?
— Что именно, Максим? Отсутствие бесплатной прислуги?
— Я — муж! — Он шагнул ко мне, размахивая сковородкой. — Я содержу этот дом! Ипотека, налоги, ремонт… Ты здесь живёшь только потому, что я позволяю! Ты понимаешь, что твои шестьдесят тысяч — это пыль? Ты на них даже комнату в общаге не снимешь!
Это был первый этап — отрицание реальности через атаку. Он не хотел признавать, что его «стратегический резерв» ничего не стоит без моего ежедневного, незаметного труда.
— Я всё понимаю, Максим. Именно поэтому я распоряжаюсь этой «пылью» максимально эффективно. На мои продукты мне хватает. А жильё… Если ты считаешь, что я здесь лишняя — скажи прямо. Завтра же подадим на раздел. Ипотека платилась из общего бюджета, так что половина квартиры — моя. Посчитаем?
Он задохнулся от возмущения. Сковородка со звоном приземлилась на плиту.
— Да ты… ты просто корыстная… — он запнулся, подбирая слово. — Ты всё это время только и ждала, чтобы кусок у меня оттяпать? После всего, что я для тебя сделал?
Второй этап — переход в нападение. Перекладывание вины. Стандартная схема, я такие сотни раз видела у клиентов, когда они пытались скрыть убытки за громкими словами о лояльности.
— Ты ничего не сделала для этой семьи, Лена! Только чеки собирала! — продолжал он орать. — Да любая баба за счастье бы сочла жить в такой квартире и ни о чём не думать! А ты из-за несчастных шестидесяти тысяч устроила голодомор!
Я стояла, прислонившись к дверному косяку. За окном синели сумерки, в домах напротив загорались огни. Там люди садились ужинать, обсуждали день, смеялись. А здесь взрослый мужчина кричал на женщину из-за того, что ему пришлось самому варить макароны.
Я почувствовала странную отстранённость. Словно я смотрю кино.
— Максим, ты кричишь так громко, что у соседей, наверное, люстры качаются, — тихо сказала я.
— И буду кричать! Пока ты не осознаешь, в каком ты положении!
Он замахнулся рукой, указывая на пустую плиту, и в этот момент я поняла, что пауз больше не будет. Тишина закончилась.
Я начала напевать.
Тихо, едва слышно, мотив из того самого французского фильма. Мелодия была лёгкой, немного грустной и абсолютно неуместной в этом эпицентре кухонной войны.
Максим осекся. Его рот остался открытым, рука замерла в воздухе.
— Ты… ты что делаешь? Ты издеваешься?
Я продолжала напевать, глядя ему прямо в глаза. Я видела, как в его взгляде ярость сменяется растерянностью, а потом — настоящим, животным страхом. Люди боятся того, чего не могут понять. А моё спокойствие и эта странная песенка не вписывались в его картину мира, где я должна была плакать, оправдываться или просить прощения.
— Замолчи! — выдохнул он. — Замолчи сейчас же!
Я допела фразу и замолчала. В кухне стало так тихо, что было слышно, как в холодильнике гудит компрессор.
— Это третий этап, Максим, — сказала я ровным голосом. — Сейчас ты начнёшь торговаться.
Он сглотнул. Его плечи как-то опали, он тяжело опустился на стул, прямо на рассыпанные макароны. Хруст сухих рожков под его весом прозвучал как мелкие выстрелы.
— Ладно, — прохрипел он. — Ладно, Лена. Твоя взяла. Сколько тебе нужно? Десять тысяч? Пятнадцать? Я буду добавлять тебе на продукты каждый месяц. Только прекрати этот бред. Приготовь поесть. У меня действительно болит желудок.
Это была цена его «победы». Он предлагал мне купить моё смирение за пятнадцать тысяч рублей. Моё время, мои чувства, моё достоинство — всё это он оценил в стоимость пары ужинов в хорошем месте.
— Поздно, Максим. Торги закрыты.
Я развернулась и вышла из кухни. Ноги были ватными, в ушах шумело. Я дошла до спальни, закрыла дверь и только тогда заметила, что мои пальцы судорожно сжимают край кофты.
Я села на кровать. Впервые за эти три дня мне стало по-настоящему страшно. Не его крика, не его угроз. А того, что я больше никогда не смогу смотреть на этого человека как на мужа.
Я хотела крикнуть ему в коридор: «Да я на эти шестьдесят тысяч кормила нас обоих, и ещё оставалось, пока ты копил на свой дурацкий резерв!» — но промолчала.
Зачем? Он и так это знал. Теперь узнает на практике.
Воскресенье началось с запаха горелого масла и тишины, которая бывает только в домах, где люди уже всё друг другу сказали, но продолжают делить одну жилплощадь. Я проснулась от того, что на кухне что-то зашипело, а затем раздался приглушённый стон Максима.
Я не вскочила. Не побежала спасать сковородку или его обожжённые пальцы. Я лежала и смотрела, как солнечный зайчик ползёт по обоям. В ту минуту я поняла одну неудобную правду, которую не принято обсуждать в женских компаниях за вином: в эти три дня я наслаждалась его беспомощностью. Мне было физически приятно видеть, как рушится его уверенность в том, что мир вращается вокруг его «стратегического резерва». Это было злое, колючее чувство, и оно пугало меня больше, чем его крик.
Заметила, что дышу ровно. Впервые за полгода в груди не было того давящего кома, который я принимала за «семейную ответственность».
Когда я вошла на кухню, Максим сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с невнятным чёрным комком — кажется, это планировалось как яичница. На столе громоздились пакеты из супермаркета: он явно закупился впрок, хаотично и дорого. Тут были и готовые нарезки, и какие-то консервы, и три вида хлеба.
— Лена, — он поднял голову. Под глазами залегли тени. — Давай прекратим. Я вчера… я перегнул. Я погорячился. Вот, я купил продукты. На всех. И на маму тоже, если она ещё раз зайдёт.
Он подвинул ко мне пакет, полный деликатесов. Это был классический «откупной». Так клиенты, провалившие сроки оплаты, присылают корзины с фруктами в надежде, что пеню им простят.
— Максим, ты не понял, — я села напротив, не глядя на пакет. — Проблема не в продуктах. И даже не в шестидесяти тысячах. Проблема в том, что ты оценил мой статус в этом доме как «условно-бесплатный ресурс». А ресурсы имеют свойство исчерпываться.
Я достала из папки несколько листов, напечатанных ещё вчера вечером. Моя профессиональная деформация наконец нашла выход.
— Что это? — он нахмурился.
— Договор об оказании бытовых услуг, — я пододвинула листы к нему. — Раз уж мы перешли на язык чистой экономики, давай будем последовательны. Там всё расписано: стоимость одного приготовления ужина, норматив на уборку, рыночная цена закупа продуктов. Если ты хочешь, чтобы в этом доме пахло мантами, а не горелой яичницей, ты будешь оплачивать эти услуги. Из своего резерва.
Максим взял бумаги. Я видела, как его глаза бегают по строчкам. Он дошёл до раздела «Ответственность сторон» и побледнел.
— Ты… ты предлагаешь мне платить тебе за то, что ты жена? Лена, это же… это же цинизм! Это проституция какая-то бытовая!
— Нет, Максим. Проституция — это когда ты платишь и получаешь удовольствие. А это — аутсорсинг. Ты платишь за комфорт, который сам создать не в состоянии. Либо мы живём как партнёры, где бюджет общий и обязанности общие, либо мы живём как заказчик и исполнитель. Выбирай. Но прежней «мудрой Лены», которая варит борщи в обмен на право называться твоей женой, больше нет.
Он смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. И в этом взгляде я видела не любовь, а судорожный подсчёт убытков.
— А если я не подпишу? — спросил он тихо.
— Тогда ты продолжишь питаться из пакетов, а я через месяц подам на раздел имущества. Как финансовый консультант, я тебе сразу скажу: ты потеряешь при этом около сорока процентов своей капитализации, включая долю в этой квартире и те самые накопления на машину.
На кухне снова стало тихо. Был слышен только ритмичный стук капель из крана — я специально не стала его чинить вчера. Пусть это будет его первой задачей в списке «мужских обязанностей», за которые я, кстати, тоже предложила вычитать из его доли.
В тот вечер он подписал. Не глядя, размашисто, швырнув ручку на стол.
Прошло два месяца.
Обнинск умылся первыми весенними дождями. В нашей квартире теперь всегда было чисто и пахло едой, но этот запах больше не приносил мне радости. Максим стал молчаливым. Он переводил мне деньги по графику — «согласно договору». Мы стали образцово-показательной фирмой по совместному проживанию.
Тамила Захаровна больше не заходила «на манты». После того случая она заявила сыну, что «Лена сошла с ума на почве своих цифр», и теперь они общались исключительно по телефону. Моя мама тоже долго вздыхала в трубку: «Леночка, ну зачем так жёстко? Мужчина же как ребёнок, его лаской надо…»
Я слушала и понимала: они все живут в том самом фильме, где героиня должна улыбаться и расставлять тарелки. А я из этого фильма вышла.
Однажды вечером Максим пришёл домой с огромным букетом роз. Не теми дешёвыми гвоздиками, что он дарил на восьмое марта, а настоящими, тяжёлыми, цвета тёмного вина.
— Лен, — он неловко топтался в дверях. — Давай порвём эти бумаги. Ну бред же. Мы же семья. Я всё понял. Я был дураком. Я буду переводить всю зарплату на общий счёт, честно. Давай как раньше?
Я посмотрела на розы. Они были красивыми. Но я видела не цветы, а попытку выкупить обратно тот самый контроль, который он потерял. «Как раньше» означало, что я снова стану предсказуемой и удобной.
Обнаружила, что пальцы сами тянутся к обручальному кольцу. Голова ещё не решила, а пальцы — уже. Я медленно сняла его и положила на полку в прихожей, рядом с ключами.
— Раньше не будет, Макс. Теперь — только по-новому. Или никак.
Я взяла пальто.
— Ты куда? — в его голосе прорезался старый, капризный тон. — Я же розы купил… Ужин готов?
— Ужин в холодильнике, разогреешь сам. Сегодня суббота, у меня по договору — личное время.
Я подошла к входной двери. Та самая эхо-деталь: два месяца назад я замерла на этом пороге, не смея шагнуть в неизвестность, скованная страхом потерять «стабильность». Теперь я стояла здесь и чувствовала под подошвами твёрдую почву.
Я сделала первый шаг за порог — не сбегая, не хлопая дверью, а просто выходя в свою собственную жизнь. Свобода оказалась не праздником с фейерверками, а съёмной студией, которую я тайно присмотрела неделю назад, и долгими разговорами с адвокатом.
Победа? Наверное. Но у неё был привкус остывшего чая.
Я простила его. Честно. Я даже осталась в этой квартире ещё на месяц, пока оформлялись документы. Но кольцо я так и не надела. Оно так и осталось лежать на полке, покрываясь тонким слоем пыли — маленький золотой нуль, символ жизни, которая закончилась тогда, когда мне предложили «шестьдесят тысяч на продукты».
Знаете, что я поняла? Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потерять аппетит к чужим правилам игры.
