Бокал с шампанским в моей руке дрожал. Я старалась держать его двумя пальцами, как учил Вадим, но от волнения пальцы не слушались.
— Не позорь меня, — прошипел муж мне на ухо. — Держи спину ровно. Ты на аукционе, а не на грядке у своей бабки.
Я выпрямилась. Платье, которое Вадим выбрал сам, жало в талии. Оно было дорогим, брендовым, но чужим. Я чувствовала себя в нем манекеном, на который натянули шелк.
Вокруг сияли люстры. Дамы в бриллиантах обсуждали последние сплетни, мужчины в смокингах оценивающе смотрели на лоты. Это был закрытый благотворительный вечер «Наследие». Входной билет стоил пятьдесят тысяч.
Вадим заплатил за двоих. Ему нужно было «выгулять» статус примерного семьянина перед инвесторами.
— Вадик, милый! — раздался звонкий голос.
К нам плыла девушка. Высокая, в алом платье с разрезом до бедра. Её волосы лежали идеальной волной, а улыбка была ослепительной, как прожектор.
— Каролина! — Вадим расцвел. Его лицо, только что жесткое и недовольное, стало мягким, как воск. — Рад видеть. Познакомься, это… моя супруга, Елена.
Он представил меня так, словно извинялся за мое присутствие.
Каролина скользнула по мне взглядом. Так смотрят на пятно соуса на скатерти: с легким недоумением и брезгливостью.
— Очень приятно, — сказала она, не подавая руки. — Вадим много рассказывал о вас. Говорил, вы… домохозяйка? Любите печь пироги?
— Я реставратор, — тихо поправила я. — Работаю с ветхими книгами в архиве.
Каролина прыснула. Смех у неё был серебристый, тренированный.
— Книжная пыль? Как романтично. А мы с Вадимом всё больше по цифрам. Кстати, Вадик, лот номер пять… Ты же будешь бороться?
Вадим приосанился.
— Конечно. Я обещал тебе, что мы повесим эту картину в твоем… в нашем новом офисе.
Я замерла.
Новый офис? Он говорил, что фирма на грани банкротства. Что денег нет даже на ремонт в нашей кухне.
— Лена, отойди на шаг, — Вадим дернул меня за локоть. — Ты загораживаешь свет. Нам с Каролиной нужно обсудить стратегию торгов.
Я отступила. Разговор потек мимо меня. Они обсуждали живопись 19 века, сыпали фамилиями художников. Вадим, который путал Моне и Мане, вдруг стал экспертом. Он явно заучил пару фраз, чтобы впечатлить эту яркую птичку.
— Ты посмотри на неё, — услышала я шепот сзади. Две дамы в мехах смотрели в мою сторону. — Жена Волкова? Выглядит как бедная родственница. Платье из прошлой коллекции, туфли не в тон.
— Да уж. Сразу видно — деревню из девушки не вывезти. Зачем он её вообще таскает?
Слова кололи, как иголки. Я привыкла. За десять лет брака Вадим мастерски внушил мне, что я — серая мышь. Что он, успешный бизнесмен из столицы, сделал одолжение, взяв в жены девочку из провинции.
«Твоя зарплата реставратора — это курам на смех, — говорил он. — Сиди дома, вари борщи. Я добытчик».
И я варила. И реставрировала книги по ночам, потому что любила свою работу.
— Дамы и господа! — голос ведущего прервал гул толпы. — Прошу занять места. Аукцион начинается через пять минут.
Вадим повернулся ко мне. В его глазах было раздражение.
— Лена, послушай.
Он взял меня под локоть и отвел в сторону, к колонне.
— Тут такое дело. За наш столик хочет сесть важный партнер. Мест мало.
— И что? — не поняла я. — У нас же приглашения с местами.
— Ты не понимаешь! — он начал злиться. — Это бизнес. Тебе там будет скучно. Ты все равно ничего не понимаешь в искусстве. Ты будешь сидеть с постным лицом и портить мне имидж.
— Имидж? — я посмотрела на Каролину, которая уже устраивалась за нашим столиком, поправляя декольте. — А эта девушка понимает?
— Не смей ревновать! — зашипел он. — Каролина — искусствовед! Она мне помогает выбрать инвестицию! А ты кто? Ты даже не знаешь, чем ампир отличается от барокко!
Это было смешно. Я, закончившая истфак с красным дипломом, не знаю стилей? Но я молчала.
— Короче, — Вадим сунул мне номерок. — Иди в гардероб. Посиди там на диванчике. Или в машине подожди. Ключи у тебя есть.
— Ты выгоняешь меня? — спросила я шепотом.
— Я прошу тебя не мешать! — он повысил голос. Несколько человек обернулись. — Не позорь меня, Лена! Ты здесь как колхозница на балете. Все смотрят! Иди!
Он буквально развернул меня к выходу и подтолкнул в спину.
Внутри что-то оборвалось.
Не было слез. Не было истерики.
Был только холодный, ясный гнев.
Я посмотрела на его спину. На то, как он поспешил к Каролине, как услужливо отодвинул ей стул.
— Хорошо, Вадим, — сказала я в пустоту. — Я уйду.
Я направилась к выходу.
Но не в гардероб.
Я подошла к стойке организаторов, где стоял распорядитель аукциона — пожилой мужчина в очках.
— Простите, — сказала я.
— Регистрация закрыта, мадам, — сухо ответил он, не поднимая головы.
— Я не регистрироваться. Я Елена Викторовна Скворцова. В девичестве — Бельская.
Распорядитель замер. Медленно поднял голову. Его глаза за стеклами очков округлились.
— Бельская? Владелица лота номер один? «Утерянная коллекция»?
— Да, — кивнула я. — И у меня есть изменения в условиях продажи.
— Но торги начинаются через три минуты! — он засуетился, начал перебирать бумаги. — Директор! Срочно позовите директора! Елена Викторовна здесь!
В зале погас свет. Луч прожектора выхватил сцену.
Вадим сидел в первом ряду, положив руку на спинку стула Каролины. Он чувствовал себя королем жизни. Он собирался потратить деньги, которые мы копили на квартиру, на картину для «офиса».
Он не знал одного.
Моя бабушка, та самая «деревенская старушка», которую он презирал и к которой отказывался ездить в гости, была не просто бабушкой.
Она была хранительницей.
В 1945 году её отец вывез из горящего особняка в Восточной Пруссии папку с эскизами и одну небольшую картину. Трофей? Спасение? История умалчивает. Бабушка хранила это в сундуке, переложенное старыми газетами.
«Это твое приданое, Леночка, — говорила она перед смертью. — Только мужу не показывай. Он у тебя жадный. Глаза у него недобрые. Продай, когда совсем туго будет».
Я нашла папку полгода назад. Провела экспертизу. Тихо. Через своих коллег-архивистов.
Подлинники.
Стоимость — с шестью нулями. В валюте.
Я выставила их на аукцион анонимно. Чтобы купить нам квартиру и уйти от вечных упреков Вадима. Я хотела сделать сюрприз.
Сюрприз удался. Только не такой, как я планировала.
Ведущий ударил молотком.
— Дамы и господа! Мы начинаем!
Я стояла за кулисами. Сердце стучало ровно, как метроном.
— Лот номер один! — объявил ведущий. — Жемчужина нашей коллекции. Неизвестный эскиз Валентина Серова. «Девушка в саду». Стартовая цена — пять миллионов рублей.
Зал ахнул.
Вадим выпрямился. Он толкнул Каролину локтем.
— Это оно! Берем!
Он поднял табличку.
— Пять миллионов! — крикнул ведущий. — Кто больше?
— Шесть! — крикнул кто-то с галерки.
— Семь! — Вадим вошел в азарт.
Я смотрела на него из темноты.
Он торговался за моё наследство. За деньги, которые он украл из семейного бюджета (я знала, что он снял всё со счетов вчера).
— Десять миллионов! — гаркнул Вадим.
В зале повисла тишина. Сумма была серьезной.
Каролина визжала от восторга, хлопая в ладоши.
— Десять миллионов — раз… Десять миллионов — два…
Вадим победоносно оглянулся. Он искал глазами завистников.
Но нашел меня.
Я вышла на сцену. Прямо под луч прожектора.
В том самом «колхозном» платье.
— Минуточку! — громко сказала я.
Ведущий замер с молотком.
Весь зал, триста человек, уставились на меня.
Вадим побелел.
— Ты что творишь? — прошипел Вадим, вскакивая со своего места. — Сошла с ума? А ну слезь оттуда!
Он оглянулся на зал. Его лицо пошло красными пятнами. Улыбка, которой он только что одаривал Каролину, превратилась в жалкую гримасу.
— Простите! — крикнул он гостям, разводя руками. — Моя супруга… она переутомилась. Нервный срыв. Сейчас мы уйдем.
Охрана двинулась к сцене. Два крепких парня в черных костюмах.
Я не шелохнулась.
— Я не переутомилась, Вадим, — мой голос, усиленный микрофоном, разнесся по залу, отражаясь от хрустальных люстр. — И я не уйду. Потому что я — продавец этого лота.
Парни из охраны замерли, вопросительно глядя на распорядителя. Тот кивнул им: «Стоять».
В зале повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как звенят кубики льда в бокалах у барной стойки.
— Ты? — Вадим рассмеялся. Нервно, истерично. — Ты продавец? Лена, не смеши людей. У тебя из ценностей — только бабушкин сервиз со сколами. Иди в гардероб, я сказал!
Каролина, сидевшая рядом с ним, перестала улыбаться. Она медленно отодвинулась от Вадима, словно от него начало плохо пахнуть.
— Господин Волков, — вмешался аукционист, поправляя очки. — Елена Викторовна говорит правду. Лот номер один, эскиз Серова, предоставлен госпожой Бельской. Все документы подтверждены экспертизой.
Вадим застыл.
Он открывал и закрывал рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
Его мозг, заточенный под схемы «купи-продай», буксовал. Жена-«колхозница». Бабушка-«деревенщина». И эскиз за десять миллионов. Пазл не складывался.
— Это ошибка, — пробормотал он. — Это какая-то подделка. Лена, где ты это взяла? Украла?
— Украла? — я спустилась на одну ступеньку ниже, ближе к публике. — Нет, Вадим. Это наследство. От той самой бабушки, к которой ты брезговал ездить в деревню. «Там навозом пахнет», говорил ты. А там, в старом сундуке, пахло историей.
Я посмотрела на картину, стоявшую на мольберте.
Маленький, пожелтевший лист. Девушка в белом платье среди яблонь.
— Мой прадед спас эту папку в сорок пятом, — продолжила я. — Вывез из горящего особняка под Кёнигсбергом. Бабушка хранила её семьдесят лет. Она берегла это для меня. Чтобы я могла купить жилье. Свое жилье.
Зал загудел. Дамы в бриллиантах начали перешептываться. История о трофейном искусстве и скромной наследнице — это было покруче любого сериала.
— Так, стоп! — Вадим опомнился. В его глазах загорелся алчный огонек. — Если это твоё… значит, это наше! Мы в браке! Это совместно нажитое имущество!
Он шагнул к сцене, расправляя плечи.
— Господин ведущий! Я снимаю ставку. Зачем мне покупать то, что и так принадлежит моей семье? Мы просто заберем лот. Лена, собирайся. Поехали домой. Нам надо… поговорить.
Он уже подсчитывал прибыль. Я видела это по его лицу. Десять миллионов! Можно закрыть долги фирмы, купить Каролине шубу, обновить машину.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? — не понял он.
— Это не совместно нажитое, Вадим. Это дарственная. Бабушка оформила её за месяц до смерти. Лично на меня. Ты к этому не имеешь никакого отношения.
— Ах ты дрянь… — вырвалось у него.
— И ставку ты снять не можешь, — спокойно продолжила я. — Ты поднял табличку. Удара молотка не было, но ты публично заявил цену. Десять миллионов рублей.
Я посмотрела на аукциониста.
— Я принимаю ставку господина Волкова. Продано за десять миллионов!
— Что?! — Вадим поперхнулся. — Ты сама у себя покупаешь? Ты дура?
— Нет. Покупаешь ты. Ты же хотел эту картину для офиса? Для своей… спутницы? — я кивнула на Каролину. — Плати, Вадим.
— У меня нет таких денег! — взвизгнул он.
— Как нет? — я изобразила удивление. — Ты же вчера сказал, что снял все накопления со счетов, чтобы «прокрутить выгодную сделку». Три миллиона наших общих денег. Плюс ты взял кредит под залог моей машины. И занял у партнеров. Я видела твою переписку.
Вадим побледнел. Он стал цвета крахмальной салфетки.
Он действительно собрал эту сумму. Но не для картины. Он хотел пустить пыль в глаза Каролине, показать платежеспособность, а потом тихо слиться.
Но я поймала его за язык. Публично.
— Господин Волков, — голос аукциониста стал ледяным. — Вы подтверждаете платежеспособность? У нас строгие правила. Если вы делаете пустую ставку, вы попадаете в черный список всех аукционных домов Европы. Плюс штраф в размере двадцати процентов от заявленной суммы.
Два миллиона штрафа.
Или десять миллионов за картину, деньги от которой пойдут… мне.
Вадим затравленно огляделся.
Каролина встала.
— Вадик, — сказала она громко. — Ты же сказал, что ты владелец холдинга. Что картина — это мелочь.
— Каролина, детка, это недоразумение! — зачастил он, хватая её за руку. — Жена просто бесится! Ревнует! Сейчас мы уладим!
— Не трогай меня, — она брезгливо стряхнула его руку. — Я не люблю клоунов. И нищебродов.
Она взяла сумочку и направилась к выходу. Цокот её каблуков звучал как приговор.
— Каролина! Стой!
Вадим остался один. В центре зала. Под прицелом сотен глаз.
Его «элитный» образ рассыпался в пыль. Все видели не успешного бизнесмена, а жалкого вруна, который пытался обокрасть жену и был пойман за руку.
— Вадим, — я обратилась к нему со сцены. — У тебя есть три минуты, чтобы подтвердить перевод. Или охрана выведет тебя как мошенника.
Он посмотрел на меня. В его взгляде была чистая ненависть.
— Ты знала, — прохрипел он. — Ты специально меня привела сюда. Ты знала, что я захочу выпендриться.
— Я знала, что ты жадный, — ответила я. — И глупый.
Он полез во внутренний карман пиджака. Достал телефон. Руки у него тряслись так, что он дважды уронил аппарат.
Он открыл банковское приложение.
— Я куплю, — злобно сказал он. — Я куплю этот чертов рисунок! Но ты, сука, не получишь ни копейки. Я отсужу у тебя всё. Я докажу, что бабка была невменяемая!
— Переводи, — кивнул аукционист.
Вадим нажал кнопку.
На большом экране за сценой, где отображался ход торгов, появилась надпись: «Ожидание подтверждения транзакции».
Зал замер.
Я знала, что он делает. Он переводит все деньги, которые у него есть. Те самые, которые он украл у нас, у семьи, у инвесторов. Он загоняет себя в финансовую яму, из которой не выберется. Потому что эти деньги перейдут на мой счет. За вычетом комиссии аукциона.
Пилик.
«Средства поступили».
— Продано! — аукционист ударил молотком. — Лот номер один уходит господину Волкову.
Вадим стоял, тяжело дыша. Он купил рисунок.
Он отдал всё, что у него было, своей жене.
За бумажку, которую он считал мусором.
— Поздравляю с покупкой, — сказала я. — Можешь повесить её в съемной квартире. Потому что на ипотеку у тебя денег больше нет.
Я сошла со сцены.
Люди расступались передо мной, как перед королевой. Кто-то аплодировал. Кто-то смотрел с восхищением.
Вадим стоял с перекошенным лицом.
— Ты… ты домой не приходи, — прошипел он, когда я проходила мимо. — Я тебя убью.
— Я и не приду, — я остановилась. — Я подала на развод сегодня утром. А вещи мои… можешь оставить себе. Особенно то красное платье, которое ты заставлял меня носить. Оно тебе нужнее.
Я направилась к выходу.
Швейцар распахнул передо мной двери.
Ночной воздух ударил в лицо. Холодный, свежий.
Впервые за десять лет мне дышалось легко.
Но история на этом не закончилась.
За моей спиной раздался топот.
Тяжелый, быстрый.
— Стой!
Я обернулась.
Вадим выбежал на крыльцо. Без пиджака, галстук на боку. В руках он сжимал ту самую папку с эскизом.
— Забери! — заорал он. — Забери свою мазню! Верни деньги! Отмени сделку!
— Сделка закрыта, — спокойно ответила я. — Товар у покупателя. Претензии не принимаются.
— Я сказал — верни! — он бросился ко мне.
В его руке блеснуло что-то металлическое.
Не нож.
Зажигалка.
— Я сожгу её! — визжал он. — Прямо сейчас! Не доставайся же ты никому!
Он щелкнул колесиком. Огонек вспыхнул на ветру.
Он поднес пламя к углу старинной бумаги.
— Не смей! — крикнула я, бросаясь вперед.
Это был не просто рисунок. Это была память. Это была рука великого мастера. Это была история моей семьи.
Но я не успела.
Пламя лизнуло пожелтевший край. Бумага, сухая от времени, вспыхнула мгновенно.
Вадим захохотал.
— Вот тебе! Вот тебе твои миллионы! Пепел! Жри пепел!
Я смотрела, как огонь пожирает бумагу.
Пламя было жадным, рыжим. Оно за секунду слизало и девушку в саду, и подпись великого художника, и ветхие края.
Вадим разжал пальцы.
Черный пепел, подхваченный ветром, полетел мне в лицо. Он осел на моем платье, на губах, на ресницах.
— Ну? — Вадим тяжело дышал. Его глаза горели безумием. — Что теперь скажешь? Где твои миллионы? Нет их! Пшик! Я лучше сожгу свои деньги, чем отдам их тебе!
Охрана, наконец, выбежала на крыльцо. Два амбала скрутили Вадима, но он даже не сопротивлялся. Он хохотал.
— Что вы меня вяжете? Я свое имущество уничтожил! Имею право! Я купил — я сжег!
Я медленно стерла пепел со щеки.
Мне не было больно. Мне было… смешно.
Я подошла к нему. Охрана держала его крепко, но он всё еще пытался плюнуть в мою сторону.
— Вадим, — тихо сказала я. — Ты правда идиот.
— Что? — он оскалился. — Я победитель! Я оставил тебя ни с чем!
— Ты забыл, кто я по профессии, — я поправила выбившуюся прядь. — Я реставратор.
— И что? — не понял он.
— Реставратор никогда — слышишь, никогда — не выставит под софиты подлинник графики девятнадцатого века. Свет разрушает пигмент. Бумага желтеет.
Я кивнула на кучку пепла на асфальте.
— То, что ты сейчас сжег с таким пафосом — это факсимиле. Высокоточная копия. Я сделала её вчера в мастерской. Себестоимость — триста рублей. Бумага, правда, хорошая, французская. Жалко.
Вадим замер.
Его смех оборвался, словно выключили радио.
Лицо вытянулось.
— Копия? — прошептал он. — А… а где оригинал?
— В хранилище аукционного дома. В климатическом сейфе. В целости и сохранности.
Вадим моргнул. Потом еще раз.
В его глазах начало проступать осознание.
Он не уничтожил картину. Она цела.
Значит…
— Значит, я владелец подлинника! — заорал он, и в его голосе снова появилась надежда. — Я купил его! Транзакция прошла! Картина моя! Я продам её завтра же за пятнадцать миллионов! Я богат!
Он дернулся в руках охранников.
— Отпустите! Я уважаемый человек! У меня есть актив!
— Актив у тебя есть, — раздался голос сзади. — А вот свободы у тебя больше нет.
Мы обернулись.
К крыльцу подъехала черная машина с мигалками. Не полиция. Следственный комитет.
Из машины вышел мужчина в строгом пальто. За ним — двое оперативников.
Вадим узнал мужчину. Это был главный акционер его холдинга. Тот самый партнер, перед которым Вадим так хотел похвастаться «успешным бизнесом».
— Сергей Петрович? — пролепетал Вадим. — Вы… вы на аукцион? А я тут лот купил! Серова!
— Я знаю, Вадим, — Сергей Петрович подошел ближе. Лицо у него было каменное. — Мне банк сообщил. Пять минут назад. О подозрительной транзакции на сумму десять миллионов рублей с корпоративного счета.
Вадим сглотнул.
— Я… я просто одолжил! Я хотел завтра вернуть! Я бы продал картину и…
— Ты обналичил зарплатный фонд, — перебил его акционер. — Ты украл деньги у своих сотрудников. У компании. И спустил их на картинку, чтобы пустить пыль в глаза любовнице?
— Это инвестиция! — взвизгнул Вадим.
— Это растрата в особо крупном размере, — отрезал Сергей Петрович. — Статья 160. До десяти лет.
Он кивнул оперативникам.
— Забирайте.
Вадима поволокли к машине.
Он упирался ногами в асфальт, оставляя черные полосы от дорогих туфель.
— Лена! — закричал он, оборачиваясь ко мне. — Лена, скажи им! Скажи, что это ошибка! Мы же семья! Помоги мне! Отмени сделку! Верни деньги компании! Я не хочу в тюрьму!
Я смотрела на него.
На человека, который пять минут назад называл меня «колхозницей» и пытался лишить всего.
— Сделка закрыта, Вадим, — сказала я. — Ты сам нажал кнопку.
— Лена-а-а! — его затолкнули в машину.
Дверь захлопнулась.
Ко мне подошел распорядитель аукциона. Он выглядел потрясенным, но профессионально сдержанным.
— Елена Викторовна, — сказал он. — Ситуация… нестандартная. Картина продана. Деньги поступили на наш транзитный счет. Но учитывая, что средства… гм… криминального происхождения…
— Я понимаю, — кивнула я. — Сделка будет аннулирована судом. Деньги вернутся компании Сергея Петровича.
— Именно так. А картина…
— А картина останется у меня.
Прошло восемь месяцев.
Я сижу на веранде своего нового дома.
Это не дворец. Это небольшой деревянный дом в пригороде, с садом и старыми яблонями. Точно такими же, как на том самом рисунке.
Суд был быстрым.
Вадиму дали пять лет. Смягчающих обстоятельств не нашлось: он был пьян, вел себя агрессивно, и кража была доказана за минуту.
Каролина исчезла из его жизни в ту же секунду, как на его запястьях защелкнулись наручники. Говорят, она сейчас «помогает выбирать инвестиции» какому-то нефтянику.
Я развелась с ним прямо в СИЗО.
Он плакал, угрожал, умолял принести передачку.
Я принесла.
Упаковку сухарей. Самых дешевых, «красная цена». И записку: «Приятного аппетита. Твоя колхозница».
Сделку на аукционе признали недействительной. Деньги вернулись на счета фирмы, сотрудники получили зарплату.
А картина…
Картина вернулась ко мне.
Я не стала продавать её снова. Пока.
Она висит у меня в кабинете, в специальной рамке с защитным стеклом.
Я смотрю на неё, когда работаю.
Я открыла свою реставрационную мастерскую. Не в подвале музея, а светлую, просторную. Заказов много — скандал на аукционе сделал мне неплохую рекламу. Теперь коллекционеры знают: Бельская — это знак качества. И честности.
Вчера мне звонила мама Вадима.
Кричала в трубку, что я сломала жизнь её «золотому мальчику». Что я должна была продать квартиру и выкупить его долги.
Я просто нажала «Заблокировать».
Ветер шевелит занавески.
На столе — чашка горячего чая с чабрецом и свежие пироги. Да, я люблю печь пироги. И теперь никто не говорит мне, что это «деревенщина».
Это уют.
Мой уют.
Я беру телефон. Пришло сообщение от банка.
Нет, не миллионы.
Перевод от заказчика за восстановление старинной Библии. Сумма небольшая, но честная.
Я делаю глоток чая.
Смотрю на яблони в саду.
Они настоящие. Не нарисованные.
И жизнь у меня теперь настоящая. Без фальши, без позы, без страха не соответствовать чьим-то ожиданиям.
Я — Елена Бельская.
Реставратор.
Внучка той самой бабушки, которая сберегла красоту сквозь войну.
И я тоже сберегла.
Себя.
