Телефон зазвонил в пятницу. В самый обычный, ничем не примечательный пятничный вечер, когда Ирина домывала посуду после ужина, а за окном мелко и деловито сеял ноябрьский дождь.
Номер был незнакомый. Ирина вытерла руки и ответила.
– Добрый вечер, вас беспокоит служба поддержки банка «Надёжный», – сообщил вежливый роботоподобный голос. – По кредитному договору номер три-четыре-семь-восемь наблюдается просрочка первого платежа. Рекомендуем погасить задолженность до…
Ирина нажала отбой.
Потом перезвонила.
Потом долго стояла у раковины, глядя в окно на мокрые огни двора. Двадцать лет она работала бухгалтером – дебет, кредит, сальдо, баланс. Цифры для неё были как родные – надёжные, честные, без сюрпризов. И вот теперь какой-то чужой кредит висел на её имени, как чужая шуба на чужом крючке.
Павел сидел в гостиной с планшетом.
– Паш, – сказала она спокойно. – Мне звонили из банка. Что-то про кредитный договор.
Он не сразу поднял голову. Сначала дочитал что-то там своё, важное. Потом поднял. Лицо – совершенно спокойное. Даже слишком.
– А. Ну да. Кредит для мамы на тебя оформили. Так удобнее – у тебя кредитная история лучше.
Ирина помолчала.
– Как понять на меня?
– Ну, на твоё имя. Договор подписан. Всё нормально.
– Павел. – Она произнесла его имя тихо, как произносят имена людей, которых пытаются срочно опознать. – Я ничего не подписывала.
– Подписывала, – он улыбнулся. – Помнишь, в сентябре, ты болела, я принёс бумаги – сказал, для налоговой.
И тут она вспомнила. Сентябрь. Температура тридцать восемь. Она лежала с мокрым полотенцем на лбу. Павел пришёл с папкой, сказал «просто подпиши, срочно, для налоговой». Она подписала. Не глядя. Потому что доверяла.
Ирина положила телефон на стол. Очень аккуратно.
– Сколько? – спросила она.
– Что сколько?
– Кредит. Сколько.
Павел плечами пожал – этим своим фирменным движением, которое означало: ну отвяжись, что ты за мелочи цепляешься, Ира, всё же нормально.
– Миллион двести. На ремонт маминой квартиры. Ну подумаешь, забыл вовремя платеж внести.
Ирина посмотрела на мужа. На этого пятидесятилетнего мужчину в мягких домашних тапочках, который только что объяснил ей, что на ней висит чужой долг в полтора годовых зарплаты и считал это нормой.
– Ответ ты хочешь сейчас? – спросила она тихо.
– Какой ответ?
Она взяла телефон. Набрала в поиске: «юрист по кредитным спорам Москва».
– Вот такой, – сказала Ирина.
Ночью она не спала.
Лежала на краю кровати и смотрела в потолок. Потолок был белый, натяжной. Три года назад они делали ремонт. Она копила на него не один год, откладывала из своей зарплаты, отказывала себе в пальто, в отпуске, в каком-то дурацком кожаном кресле, которое так и стоит до сих пор в «избранном» на «Авито».
Утром она достала банковское приложение. Нашла уведомление, оно пришло ещё три недели назад, она тогда не поняла, пролистнула. Теперь поняла. Кредитный договор на её имя.
На работе она закрылась в своём кабинете и открыла браузер. Потом долго сидела и читала. Статьи, форумы, комментарии женщин, которые писали то же самое – каждая по-своему, но то же самое. Муж оформил. Я не знала. Теперь на мне.
Их было много, этих женщин. К обеду она позвонила в юридическую консультацию. Голос у юриста оказался молодой, почти мальчишеский – Ирина почему-то ожидала старика с бородой, – но говорил он дельно и без пустословия.
– Подпись ваша?
– Моя. Но я не понимала, что подписываю.
– Это сложно доказать. Есть свидетели, что вы болели? Врач вызывался?
– Нет. Сама лечилась.
Пауза.
– Тогда оспорить договор будет трудно. Но не невозможно. Приходите, разберёмся.
Она записалась на среду.
Домой вернулась в половину восьмого. Павел уже поужинал – тарелка стояла в раковине, немытая. Он сидел с планшетом. Совершенно обычный вечер, как будто вчера ничего не было.
– Паш, – сказала она, снимая пальто. – Мне нужно понять про кредит. Конкретно.
– Ир, ну что ты опять.
– Конкретно, – повторила она. Тихо. Очень тихо. – Сколько уже просрочка?
Он вздохнул с таким видом, будто она спрашивала о чём-то мелком и несущественном. Будто она интересовалась, куда он подевал крышку от кастрюли.
– Ну, первый платёж не внесли. Я думал, на этой неделе закроем.
– Чем закроем?
– Ну разберёмся.
Разберёмся. Любимое слово. Двадцать лет она слышала это «разберёмся» – про сломанный кран, про просроченную страховку, про долг соседу, который вернули только через год. Разберёмся. Само рассосётся.
– Павел, – она села рядом. Руки сложила на коленях. Спокойно, как на совещании. – Миллион двести рублей. Если я потеряю работу, а мне пятьдесят лет, так случается, этот долг останется висеть на мне. На мне лично. Ты понимаешь?
Он поморщился.
– Да не потеряешь ты работу, ты отличный бухгалтер.
– Паш. Стоп. – Она подняла руку. – Я не спрашиваю, хороший я бухгалтер или нет. Я спрашиваю: ты понимаешь, что ты сделал?
Молчание. Планшет он всё-таки отложил.
– Я хотел помочь маме, – сказал он. – Ей квартиру надо было привести в порядок. Трубы текли, потолок. Ты бы сама сказала – надо помочь.
– Я бы сказала – надо помочь. – Ирина кивнула. – Но я бы не подсунула тебе бумаги, пока ты лежишь с температурой. И не соврала бы, что это для налоговой.
Павел открыл рот. Закрыл.
– Я думал, ты не согласишься.
– Правильно думал, – сказала она.
В среду Ирина поехала к юристу. Молодой человек с умным лицом и дешёвой ручкой в кармане рубашки разложил перед ней договор, который она сама же и принесла – Павел отдал не без удивления, но отдал. Юрист читал долго. Потом поднял взгляд.
— Смотрите, ситуация такая. Подпись оспорить очень сложно, я уже говорил. Но можно попробовать другой способ. Ваш муж может переоформить этот кредит на себя — взять его полностью. Согласится? Отлично, вопрос решен.
— А если не согласится? — перебила она, в глазах был страх.
— Если нет, тогда вы можете делить имущество и оспаривать этот кредит уже в процессе развода. Это, конечно, и дольше, и нервов стоит, и денег больше уйдёт. Но в целом — вариант.
Ирина посмотрела в окно. Прохожие шли, подняв воротники. Каждый сам по себе.
– Хорошо, – сказала она. – Я поняла свои варианты.
Дома к тому времени установилась тишина особого рода. Как в хорошо убранной комнате, где всё стоит на своих местах, но жить почему-то неуютно. Павел спрашивал про ужин, она отвечала. Павел говорил про погоду, она кивала.
Только ночью, когда он засыпал, она открывала телефон и читала – про кредитные истории, про раздел имущества, про то, как восстанавливают кредитный рейтинг. Читала скурпулезно, как готовится к сложному аудиту. Потому что это и был аудит. Двадцатилетний. С огромной недостачей.
И самое страшное – она только сейчас начала его считать.
В воскресенье, по традиции, Валентина Сергеевна приехала в шесть, и как обычно, без предупреждения. Павел открыл, расцвёл. «Мамуля!» Обнял. Принял пакет с домашними пирожками, которые она пекла специально для сына, потому что «у Ирочки всё равно не такие».
Ирина стояла в коридоре и наблюдала эту картину.
Семьдесят два года. Крашеные в каштановый перманент, платье с кружевным воротником, взгляд немного виноватый. Ровно настолько, чтобы разжалобить, но не настолько, чтобы нести ответственность.
– Иришенька, – сказала свекровь, – ты что-то похудела. Болеешь?
– Нет, – ответила Ирина. – Всё хорошо.
За столом говорил в основном Павел. Про погоду, про соседа Кольку, у которого угнали машину, про то, что в магазине опять подорожала гречка. Ирина раскладывала по тарелкам, подкладывала, убирала. Всё как обычно.
– Ремонт у меня замечательный вышел, – сказала Валентина Сергеевна, промокая губы салфеткой. – Мастера хорошие попались. Кухня теперь загляденье. Плитку положили беленькую, в цветочек. Я так мечтала о такой плитке.
– Рада за вас, – сказала Ирина.
– Ирочка, ты не сердись, – свекровь сложила руки на груди с видом кроткой страдалицы. – Ну что поделать – квартира старая, текло везде. Паша правильно придумал.
Павел кивнул. Удовлетворённо, как человек, получивший одобрение.
– Ну что ты, Ир. Мы же свои люди.
Ирина отложила вилку. Положила руки на стол. Посмотрела сначала на свекровь, потом на мужа.
– Свои люди, Паша, спрашивают. Прежде чем делать.
– Ир, ну что за…
– Нет, подожди. – Она подняла руку. – Я хочу, чтобы Валентина Сергеевна тоже слышала. Это важно. В сентябре, когда я лежала с температурой тридцать восемь, ты принёс мне бумаги. Сказал для налоговой. Для дачи. Я подписала. Не глядя – потому что доверяла.
Павел поморщился.
– Это был кредитный договор, – продолжила она. – На моё имя. Один миллион двести тысяч рублей. Первый платёж уже просрочен. Если что, весь долг останется на мне. Юридически. Полностью.
За столом стало тихо. Такая тишина, которая бывает, когда все всё слышат, но никто не хочет первым признавать, что слышит.
Валентина Сергеевна поджала губы.
– Иришенька, ну зачем так.
– Валентина Сергеевна, – Ирина повернулась к ней. – Я понимаю, что квартиру надо было ремонтировать. Но деньги на ваш ремонт взяты под моё имя, без моего ведома. Это не семья. Это мошенничество.
Свекровь охнула так, будто её ударили. Схватилась за сердце. Павел вскочил:
– Ир, ты что несёшь?! Мама!
– Сядь, – сказала Ирина.
Он сел. Даже сам, кажется, удивился тому, что сел.
– Я была у юриста, – продолжила Ирина. – Есть два варианта. Первый: ты рефинансируешь кредит на себя. Официально. Через банк. Продаёшь гараж – там как раз хватит на первый взнос, я считала. Второй вариант…
– Какой второй вариант?! – Павел смотрел на неё с выражением человека, который шёл по знакомой улице и вдруг провалился в люк.
– Я подаю заявление о введении в заблуждение при подписании договора. И одновременно на расторжение брака.
Тишина опять. Только где-то за окном собака брехала на прохожего.
– Ирина, – сказал Павел. Тихо. Почти шёпотом. – Ты серьёзно?
– Паша, – ответила она так же тихо. – Ты серьёзно подсунул мне кредит, пока я лежала с температурой?
Он не нашёлся что ответить.
Валентина Сергеевна молчала. Сидела с прямой спиной, и смотрела в тарелку.
Ирина вдруг подумала: жалко её. По-человечески жалко. Старая, одна, привыкла, что сын всё решит. Подумала, и тут же одёрнула себя. Потому что именно это чувство – эта вот жалость двадцать лет и было её главной слабостью.
Хватит.
– Я хочу знать, какой вариант.
Павел долго молчал. Тёр переносицу – этот его жест, когда он не знал, как выкрутиться. Потом посмотрел на мать. Потом на Ирину. Потом снова на мать.
– Мам, – сказал он, – нам надо с женой поговорить. Ты, может, домой?
Валентина Сергеевна поднялась молча. Взяла сумочку. У двери обернулась:
– Ирина, я не думала, что ты вот так.
– Я тоже не думала, – ответила Ирина. – Ни о чём таком не думала.
Дверь закрылась.
Они остались вдвоём. Павел смотрел на скатерть. Ирина смотрела на Павла.
– Ты правда подашь на развод? – спросил он.
– Это зависит от тебя, – сказала она.
Он снова потёр переносицу.
– Гараж жалко, – сказал он тихо.
– Я знаю, – ответила она.
– Хорошо, – сказал Павел. И голос у него был просто усталый. – Я разберусь с кредитом.
Ирина кивнула. Встала. Начала убирать со стола.
Пирожки она убрала в холодильник. Есть их она не стала.
Гараж Павел продал в декабре.
Сам нашёл покупателя, сам съездил, сам подписал. Вернулся домой тихий, с каким-то незнакомым лицом, будто немного убавили яркость. Положил на стол конверт с деньгами, сел.
– Хватит на первый взнос, – сказал он. – Остальное в кредит возьму на себя. Банк согласился на рефинансирование.
Ирина кивнула. Просто кивнула. Потому что это было не одолжение. Это было то, что должно было быть сделано с самого начала.
– Ир, – сказал Павел на углу, – ты не уйдёшь?
– Нет, не уйду.
Он выдохнул. Облегчённо, как человек, который долго держал что-то тяжёлое и вот поставил.
Жизнь у них не стала другой – внешне почти та же. Но что-то изменилось – необратимо и без лишнего шума.
Документы она теперь читала сама. До последней строчки. И очки надевала.
Это было её единственное новое правило. Простое и железное.
