Я подошла к калитке и на секунду замерла. За забором слышались голоса, звон посуды. Они праздновали. Ещё бы, такой удачный вечер – прогнали наконец-то эту деревенскую дуру, которую их ненаглядный Денис притащил в дом полгода назад.
Я опустила руку на живот. Там, под старой пуховой кофтой, ещё никто не знал об этом. Даже Денис. Я ждала подходящего момента, чтобы сказать. Думала, сегодня за ужином обрадую всех. Глупая.
Ключ всё ещё был у меня. Я открыла калитку и вошла во двор. В окнах горел яркий свет, слышался смех свекрови. Я поднялась на крыльцо, толкнула дверь. В прихожей пахло жареным мясом и дорогим коньяком. Мои дешёвые сапоги, купленные ещё на рынке в районном центре, предательски скрипнули по начищенному паркету.
Голоса в гостиной стихли.
Это ты? – раздался недовольный голос свекрови, Валентины Ивановны. – А мы уж думали, ты у подруг своих на ночёвку останешься. Денис сказал, ты в город уехала.
Я сняла сапоги, прошла в гостиную. Они сидели за большим столом. Свекр, Пётр Ильич, красный, с бокалом в руке. Свекровь поджав губы. И Денис. Мой Денис. Он сидел рядом с отцом и смотрел в тарелку. Не поднял на меня глаз.
Я за весь день не ела, – сказала я тихо. – Думала, вместе поужинаем.
Вместе? – Пётр Ильич хмыкнул и отставил бокал. – А кто тебя за стол звал? Ты где была целый день? По своим колхозным углам шлялась?
Я ездила в город, в женскую консультацию, – начала я и снова положила руку на живот. Сейчас, сейчас я скажу, и всё изменится. Они поймут. Не могут не понять.
Но он не дал мне договорить.
В консультацию? – перебил он, и его голос набрал силу. – Лечиться ездила? Так я и знал, что ты больная какая-то. Денис, ты слышишь? Я ж тебе говорил – бери городскую, с пропиской, а ты притащил чёрт знает кого из этой дыры, где у них коровы по улицам ходят!
Денис молчал. Он даже не дёрнулся.
Валентина Ивановна подлила масла в огонь. Она умела это делать – тихо, но метко, как нож под ребро.
Пётр, ну что ты при ребёнке-то? – кивнула она на Дениса. – Хотя, конечно, правда глаза колет. Аня, ты уж извини, но мы тут семьёй сегодня. У Дениса сделка прошла удачная. Мы отмечаем. А ты… ну, сама посуди, кто ты? В дом вошла – сапоги грязные, пальтишко это старое. Стыдно перед людьми. Соседи вон спрашивают: кто это у вас вечно в огороде копается, как батрачка?
Я копалась в огороде, потому что вы просили картошку посадить! – во мне что-то начало закипать. – Я всё лето на вас работала! И готовила, и убирала, и стирала!
Работала? – Пётр Ильич встал из-за стола. Он был крупный, шумный, привыкший, что все вокруг его боятся. – Ты здесь живёшь, жрёшь мою еду, спишь под моей крышей – и называешь это работой? Да ты за жильё и стол не отработала и половины! Кто ты такая? Нищая колхозница, без рода, без племени. Извини, конечно, что я тебе это в лицо говорю, но ты моему сыну не пара.
Он подошёл ближе. От него разило перегаром.
Собирай свои манатки и вали туда, откуда пришла. В свою деревню, к таким же, как ты. Коров доить. А Денису мы другую найдём. С приданым. И с квартирой.
Я перевела взгляд на Дениса. Он сидел, вжав голову в плечи. Прятал глаза.
Денис, – позвала я тихо. – Денис, скажи хоть что-нибудь. Я ведь не чужая тебе. Я жена тебе.
Он молчал. Долгих десять секунд он просто молчал, разглядывая скатерть.
Сын! – гаркнул Пётр Ильич. – Скажи этой… скажи ей, чтоб не позорила нас!
Денис поднял голову. Посмотрел на отца, потом на меня. И я увидела в его глазах то, что разбило мне сердце сильнее любых оскорблений свекра. Он испугался. Испугался отца больше, чем любил меня.
Аня, – выдохнул он. – Ты иди правда. Не доводи до греха. Ну их, родителей.
Вот это по-нашему! – засмеялся Пётр Ильич. – Молодец, сын! Растёшь!
Я не плакала. Слёзы кончились в тот самый миг, когда Денис открыл рот. Я посмотрела на свекра, на свекровь, на своего мужа. Чужие люди. Совершенно чужие.
Хорошо, – сказала я. – Я уйду. Только вещи заберу.
Пётр Ильич махнул рукой, как бы прогоняя муху. Я пошла в нашу с Денисом комнату. Маленькую, холодную, но я её любила. Там висели занавески, которые я сама сшила. Стояла моя швейная машинка «Чайка», старая, бабушкина. Я открыла шкаф, достала потрёпанную спортивную сумку, которую привезла из дома. Мои вещи туда даже не влезали. Я взяла самое нужное. Две смены белья, тёплый свитер, который бабушка связала, пару маек.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Пётр Ильич.
Долго копаешься! – рявкнул он. – Быстро давай!
Я молча продолжила складывать. Фотографии родителей (они рано умерли), бабушкин платок, паспорт.
Это что ещё за старьё? – он выхватил у меня из рук платок. – Тряпки свои деревенские забирай, не жалко.
Я вырвала платок обратно. Не смейте трогать! Это бабушкино.
Он скривился, но отстал. Схватил мою сумку, вышел в коридор. Я пошла за ним. Валентина Ивановна стояла у входной двери, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с победой в глазах. Денис так и не вышел из гостиной.
Пётр Ильич распахнул входную дверь. В лицо ударил холодный ночной воздух. Он вышвырнул мою сумку на крыльцо. Вещи рассыпались по грязным доскам.
И чтоб духу твоего здесь больше не было! – заорал он. – Квартиру я на себя оформил, поняла? Денис здесь прописан, а ты – никто! Нищий колхозный приживал! Иди, откуда пришла!
Он схватил меня за плечо и вытолкнул за дверь. Я споткнулась о порог, чуть не упала, вцепилась в перила. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, в соседних домах свет зажёгся.
Я стояла на крыльце. Ноги в тонких колготках (сапоги я так и не надела, они остались в прихожей) сразу замёрзли. Вокруг, по грязному дощатому полу, валялись мои вещи. Бабушкин платок. Свитер. Две майки. Паспорт упал в лужу, и обложка намокла.
В доме зажгли свет в прихожей. Я видела силуэты. Пётр Ильич прошёл обратно в гостиную. Валентина Ивановна задернула занавеску. И тишина.
Я медленно, дрожащими руками, стала собирать вещи. Свитер был в грязи. Платок я прижала к груди. Паспорт вытерла подолом кофты.
Я посмотрела на окна. За одним из них, в комнате, где мы жили, горел свет. Там был Денис. Я стояла и смотрела на это окно целую минуту. Может быть, две. Штора не колыхнулась. Он не подошёл. Не выглянул. Не посмотрел, жива я или замёрзла насмерть на этом крыльце.
Тогда я опустила руку на живот. Там, под тонкой тканью кофты, билась маленькая жизнь. Наша с ним жизнь. Та, которую он предал, даже не узнав о ней.
Ничего, малыш, – прошептала я одними губами. – Ничего, родной. Ты уж прости нас с тобой. Прости, что у тебя такой отец. И такие дед с бабкой. Но мы справимся. Мы с тобой справимся. Я тебя никому в обиду не дам. Никогда.
Я подняла сумку, кое-как запихала в неё вещи, сунула паспорт в карман. Босиком, потому что сапоги остались в доме, я пошла по холодной, обледенелой дорожке к калитке. Ночной посёлок спал. Было тихо, только собака где-то далеко лаяла. И луна светила холодно и ярко.
Я вышла за калитку и закрыла её за собой. Щёлкнул замок. Как щёлкнул затвор капкана, который захлопнулся, отрезав меня от прошлой жизни. Впереди была только ночь, холод и полная неизвестность. Но внутри меня горел маленький огонёк. Злость? Обида? Нет. Желание жить. И доказать им всем, что нищая колхозница стоит дороже, чем всё их фальшивое богатство.
Я пошла по улице. Куда – я не знала. Просто вперёд. Чтобы не замёрзнуть, чтобы не упасть, чтобы не разреветься. Я шла и гладила себя по животу, шепча своему ещё не рождённому ребёнку слова, которых сама не слышала от матери: Я тебя люблю. Ты у меня самый лучший. Мы всё преодолеем.
За спиной остался дом, полный сытых, довольных людей. Впереди была жизнь. И я была готова за неё бороться.
Ноги горели от холода. Я шла босиком по ледяному асфальту, и каждый шаг отдавался болью где-то в висках. Сумка с вещами била по ноге, бабушкин платок я прижимала к груди, как ребёнка. Посёлок спал. Только фонари тускло светили, и в их желтом свете я видела, как от моего дыхания идёт пар.
Я не знала, куда идти. Вокзал? До него километров пять, если не больше. Денег у меня не было. Ноль. Ни копейки. Денис всегда говорил: Зачем тебе деньги? У нас всё есть. Я и верила, дура.
За спиной зарычал мотор. Я отшатнулась к забору, пропуская машину. Но она притормозила рядом. Тёмная иномарка, стекло опустилось.
Анька? Ты, что ли? – узнала голос. Сосед через два дома, дядька Коля. Нормальный мужик, не чета этим. – Ты чего ночью одна, да босиком? Случилось чего?
Я хотела сказать, что всё в порядке, что я просто гуляю. Но губы задрожали, и я разревелась. Впервые за этот вечер. Прямо при нём, при дядьке Коле, стоя посреди улицы, как дура последняя, в рваных колготках и с сумкой наперевес.
Садись, – коротко сказал он и открыл дверь. – Замёрзнешь ведь. Садись, говорю.
Я села. В машине было тепло, пахло бензином и табаком. Дядька Коля протянул мне свой старый пиджак, брошенный на заднем сиденье.
Укрой ноги. Куда тебя везти?
Я не знаю, – честно сказала я. – На вокзал, наверное.
На вокзал, – повторил он, но машину не завёл. Посмотрел на меня внимательно. – Выгнали, что ли, ироды?
Я кивнула. Слёзы снова потекли, я вытирала их бабушкиным платком.
Пётр Ильич – козёл, – спокойно сказал дядька Коля. – Я ему всегда говорил, что совесть пропьёт. И Валентина туда же. А Денис? Денис-то что?
Промолчал, – выдохнула я. – Он промолчал.
Дядька Коля покачал головой, но ничего не сказал. Завёл машину, и мы поехали. Я смотрела в окно на тёмные дома, на редкие прохожих, на собак, которые бегали по обочинам. Моя жизнь кончилась. Та, прежняя, уютная, с надеждами на счастье, осталась там, за захлопнувшейся дверью. А здесь, в этой тёплой машине, начиналась новая. Страшная и пустая.
Дядька Коля довёз меня до вокзала. Остановился у здания, посмотрел на меня.
Точно доберёшься? Может, в гостиницу? У меня знакомая есть, я позвоню…
Нет, спасибо, – я покачала головой. – Я на вокзале посижу. Утром электричка пойдёт.
Денег хоть есть?
Я снова покачала головой. Дядька Коля вздохнул, полез в бардачок, достал смятые купюры.
Держи. Тысяча. Больше нет при себе, извиняй.
Дядька Коль, я не могу…
Можешь, – перебил он. – Бери, не ломайся. Я твою бабушку знал. Хорошая женщина была. Царствие небесное. Нечего её внучке по морозу босиком шастать. Завтра купишь тапки какие.
Я взяла деньги. Руки тряслись. Спасибо, – прошептала я. – Спасибо вам большое.
Иди давай. И не вздумай назад к ним переться. Слышишь?
Я кивнула, вышла из машины. Дядька Коля подождал, пока я зайду в здание вокзала, и только потом уехал.
Вокзал ночью – это отдельный мир. Пьяные, бомжи, проводницы с чайниками, запах дешёвых пирожков и хлорки. Я села на скамейку в углу, поджала замёрзшие ноги и закрыла глаза. Спать хотелось невероятно. Но спать было страшно. Вдруг ограбят? Вдруг прогонят? Я сжала сумку и стала ждать утра.
Утро наступило медленно. Сначала за окнами посерело, потом зажгли свет, потом зашумел рынок за вокзалом. Я купила на дядькины деньги самые дешёвые тапки, похожие на калоши, и бутылку воды. На электричку до города денег уже не осталось.
Я пошла пешком. Город был рядом, километров десять. Я шла по обочине, мимо неслись машины, обдавая меня грязью. Ноги болели, живот тянуло, но я шла. Я думала о том, что внутри меня маленькая жизнь. И ради неё я должна дойти. Должна выжить.
В город я вошла к обеду. Грязная, уставшая, голодная. На вокзале я нашла камеру хранения и попросила девушку присмотреть за сумкой. Она посмотрела на меня с подозрением, но сумку взяла. Я пошла искать работу.
Кто возьмёт меня без прописки, без денег, беременную, в рваных колготках и калошах на босу ногу? Никто. Я обошла пять магазинов, две столовые, рынок. Везде отказывали. Иди, девушка, иди. Не нужны нам такие.
К вечеру я снова была на вокзале. Села на скамейку и заплакала. От голода, от холода, от безысходности. Рядом села какая-то тётка с огромными сумками. Посмотрела на меня, покачала головой.
Чего плачешь, милая?
Я вытерла слёзы. Жить негде, – сказала я. – Работы нет.
Семья где?
Нет семьи, – соврала я. Не рассказывать же про свекра с свекровью и трусливого мужа.
Тётка вздохнула. Полезла в сумку, достала пирожок с картошкой.
На, поешь. Бесплатно. Я на рынке торгую, пирожки пеку. Завтра приходи, может, поможешь мне. Руки-ноги есть?
Есть, – оживилась я. – Есть!
Ну, приходи. Звать меня тётя Зина. Спросишь на рынке, все знают.
Я съела пирожок чуть не за минуту. Тётя Зина посмотрела на меня, покачала головой, но ничего не сказала. Ушла. А я осталась. Спать я легла прямо на вокзале, подложив под голову сумку. Было жёстко, холодно и страшно. Но я заснула. Потому что сил больше не было.
Три месяца пролетели как один день. Тётя Зина оказалась женщиной суровой, но справедливой. Она пустила меня жить в свою каморку при рынке. Маленькую, холодную, с одним окном под потолком, но это была моя крыша над головой. Я пекла пирожки, мыла полы, таскала тяжёлые мешки с мукой. Платила тётя Зина мало, но кормила. И за это я была ей благодарна.
Живот мой рос. Тётя Зина косилась, но молчала. Только один раз спросила:
Муж-то где?
Нет мужа, – ответила я.
Бросил, значит, – вздохнула она. – Ох, мужики, козлы. Ты не горюй. Сама вырастишь. Вон у меня тоже одна дочь, и ничего.
Я молчала. Я не рассказывала ей свою историю. Стыдно было. За себя, за Дениса, за то, что позволила так с собой поступить.
Однажды, когда я разгружала мешки, у меня закружилась голова. Я схватилась за прилавок, чтобы не упасть. Тётя Зина подскочила.
Ты чего? Бледная вся!
Ничего, – прошептала я. – Сейчас пройдёт.
К врачу сходи, – строго сказала она. – В консультацию женскую. Не дай бог, с ребёнком что. Завтра же иди.
Я послушалась. Наутро пошла в женскую консультацию. Талон я взяла заранее, отпросилась у тёти Зины. Врач меня осмотрела, долго молчала, потом сказала:
Анна, у вас истощение. Питаетесь плохо, спите мало, работаете много. Ребёнок маленький, недобирает вес. Если так пойдёт дальше, могут быть проблемы.
Я слушала и кивала. А что я могла сказать? Что я живу в каморке при рынке, что ем одни пирожки, что денег нет даже на нормальную еду?
Вам надо лечь в больницу, на сохранение, – сказала врач. – Я выпишу направление.
Я взяла направление, вышла из кабинета и села на лавочку в коридоре. В больницу я не могла. Кто тогда будет работать? Тётя Зина и так меня приютила, я не могла её подвести. Я спрятала направление в карман и пошла обратно на рынок.
В тот же день, ближе к вечеру, я увидела его. Дениса. Он шёл между рядами, такой нарядный, в чистой куртке, с пакетом в руках. Покупал что-то на ужин, наверное. Я замерла за прилавком, надеясь, что он не заметит меня. Но он заметил. Остановился, посмотрел, узнал.
Аня? – голос у него был растерянный. – Ты… ты здесь работаешь?
Я молчала. Смотрела на него и молчала. Он подошёл ближе.
Я искал тебя, – сказал он тихо. – Обзвонил больницы, справочные. Никто не знал. Ты как?
Нормально, – ответила я. – Как видишь.
Он посмотрел на мой живот. Глаза у него округлились.
Ты… ты беременна?
Да.
Он побледнел. Сделал шаг назад.
Это… это моё?
А чьё же? – горько усмехнулась я. – Ты у меня один был, Денис. Один.
Он замялся, переступил с ноги на ногу.
Слушай, – зашептал он. – Давай поговорим. Может, в кафе зайдём? Я заплачу.
Мне не о чем с тобой говорить, – я отвернулась и начала перебирать пирожки на витрине. – Иди домой, Денис. К своим родителям.
Аня, ну прости, – он схватил меня за руку. – Я дурак был. Я испугался отца. Ты же знаешь, какой он. Но я тебя люблю. Правда. Вернись.
Я выдернула руку.
Убери руки, – сказала я тихо, но жёстко. – Ты меня вышвырнул ночью на мороз. Босиком. Ты слышал, как я плакала? Ты видел, как я вещи собирала из лужи? Ты даже не выглянул в окно, Денис. Не посмотрел, жива я или нет.
Он молчал, опустив голову.
А я тебе скажу, где я была, – продолжала я. – Я на вокзале ночевала. Потом в каморке при рынке. Я ем пирожки, которые пеку, и сплю на полу. Потому что твой папаша, богатый и успешный, выгнал меня, как собаку. А ты промолчал.
Аня, я всё исправлю, – забормотал он. – Я с отцом поговорю, он поймёт…
Не надо, – перебила я. – Не надо ничего исправлять. Иди. И больше не приходи.
Я ушла в подсобку и закрыла дверь. Стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и ждала, когда уйдёт. Минуты через три я услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл.
Тётя Зина, которая всё это время стояла в сторонке и делала вид, что не слышит, подошла ко мне.
Это он? – спросила она.
Я кивнула.
Козёл, – коротко сказала она. – Забудь. Такие не меняются.
Я знаю, – ответила я. – Знаю.
Но вечером, лёжа на своём жёстком топчане в каморке, я долго не могла заснуть. Я думала о Денисе. О его глазах, когда он увидел мой живот. О его словах про любовь. И в какой-то момент я чуть не поверила. Чуть не разревелась и не побежала к нему. Но потом я вспомнила ту ночь. Холод. Лужи. Захлопнувшуюся дверь. И его молчание.
Я погладила живот.
Ничего, малыш, – прошептала я. – Мы справимся. Мы с тобой сильные. А он… он пусть живёт со своим папой. И с мамой. И с совестью своей. Если она у него есть.
За окном каморки гудел вечерний город. Где-то там, в богатом посёлке, сидели за ужином Пётр Ильич, Валентина Ивановна и Денис. Ели мясо, пили коньяк и, наверное, даже не вспоминали обо мне. А здесь, в крошечной комнатушке, заваленной мешками с мукой, лежала я. Нищая колхозница, которую они вышвырнули на мороз. Но у меня было то, чего у них не было никогда. У меня была надежда. И маленькая жизнь внутри. Ради которой я готова была на всё.
Я родила в начале марта. Ночью, когда за окнами каморки выл ветер и бросал в стекло мокрый снег. Я проснулась от резкой боли внизу живота и сразу поняла – началось. Срок ещё не подошёл, недели три оставалось, но видно, судьба решила иначе.
Тётя Зина! – закричала я, хотя голос сорвался на хрип. – Тётя Зина!
Она спала здесь же, за занавеской, на старой раскладушке. Услышала, завозилась, зажгла свет.
Что? Что случилось?
Рожаю, – выдохнула я. – Кажется, рожаю.
Тётя Зина побледнела, но не растерялась. Накинула пальто поверх ночнушки, сунула ноги в валенки.
Лежи, – скомандовала она. – Не вставай. Я скорую вызову. Адрес наш знают?
Я только кивнула, сжимая зубы от новой схватки. Тётя Зина выскочила в коридор, я слышала, как она трясущимися руками крутит диск старого телефона, как кричит в трубку: Девушка, скорая! Срочно! Роженица! Рынок центральный, подсобка за мясным павильоном! Быстрее, ради бога!
Потом она вернулась, села рядом, взяла меня за руку.
Потерпи, милая, – сказала она тихо. – Сейчас приедут. Ты только дыши, как учили. Я вон сама двоих родила, знаю, как надо.
Я дышала. Схватки накатывали волнами, и я дышала, вспоминая, чему учили на курсах при консультации. Только на курсы я ходила всего два раза, времени не было, работала. Тётя Зина держала меня за руку и вытирала мне лот мокрой тряпкой.
Скорая приехала через двадцать минут, хотя мне показалось – вечность. Два мужика в синих куртках, женщина-врач с усталым лицом. Они быстро осмотрели меня, переглянулись.
Давление скачет, – сказала врачиха. – Истощение, отёки. Раньше срока. В больницу срочно, в патологию.
Меня уложили на носилки, закутали в одеяло. Тётя Зина суетилась рядом, совала врачу какую-то бумажку.
Я её соседка, – тараторила она. – Документы у неё есть, паспорт, обменная карта. Я всё принесу, вы только довезите её хорошо.
Врач кивнула, и меня понесли к машине. Снег летел в лицо, таял на щеках. Я смотрела в чёрное небо и думала: только бы выжил. Только бы с ребёнком ничего не случилось.
В роддоме я пробыла почти сутки. Роды были тяжёлые, ребёнок никак не хотел выходить, врачи волновались, делали уколы, что-то кричали друг другу. Я теряла сознание и снова приходила в себя. В один из моментов, когда боль стала совсем невыносимой, я закричала. Закричала так громко, что, наверное, в соседних палатах было слышно. И в этом крике было всё: обида, боль, страх и отчаяние.
А потом я услышала плач. Тоненький, писклявый, такой родной.
Девочка, – сказала акушерка, поднося ко мне маленький свёрток. – Мальчик у вас. Здоровенький. Хотя и маленький совсем, два восемьсот. Но доношенный уже, будем выхаживать.
Я смотрела на это сморщенное красное личико и плакала. Слёзы текли сами, и я не могла их остановить. Сын. У меня сын.
Я назову его Серёжей, – прошептала я. – В честь своего деда. Царствие ему небесное.
Первые дни в больнице я приходила в себя. Кормила Серёжу, сцеживала молоко, училась пеленать. Соседки по палате – две молодые мамки, у которых были мужья, цветы, подарки – косились на меня с жалостью. Одна, Люда, спросила прямо:
А где твой-то? Что не приходит?
Нет у меня никого, – ответила я. – Одна я.
Она понимающе кивнула и больше не спрашивала.
На пятый день, когда я кормила Серёжу, в палату заглянула медсестра.
Анна, к тебе пришли. Внизу, в холле. Пропустить?
Я замерла. Кто? Тётя Зина? Но она приходила на второй день, принесла передачку, сказала, что работа ждёт, и уехала. Больше некому.
Кто? – спросила я.
Мужчина, – медсестра улыбнулась. – Молодой, симпатичный. Говорит, муж.
У меня сердце упало в пятки. Денис. Откуда он узнал? Хотя чему я удивляюсь, наверное, тётя Зина проболталась кому-то на рынке, а оттуда слухи и пошли.
Не пускайте, – сказала я твёрдо. – Скажите, что я не хочу его видеть.
Медсестра удивилась, но кивнула и ушла. Я продолжила кормить сына, но руки тряслись. Минут через пять дверь снова открылась. На пороге стоял Денис. Он прорвался.
Аня, – сказал он тихо. – Я должен был прийти. Я должен был увидеть тебя. И… и ребёнка.
Он выглядел плохо. Небритый, глаза красные, куртка мятая. Не похож на того холёного мальчика, который сидел за столом с родителями в ту страшную ночь.
Как ты узнал? – спросила я холодно.
Соседка твоя, с рынка, – он вошёл и сел на стул рядом с кроватью. – Тётя Зина. Я её нашёл. Расспросил. Она сказала, ты здесь.
Молодец, – усмехнулась я. – Сыщик.
Он посмотрел на Серёжу. Глаза у него заблестели.
Сын, – выдохнул он. – У меня сын.
Я промолчала. Серёжа сосал молоко и не обращал внимания на этого чужого дядю.
Можно подержать? – спросил Денис.
Нельзя, – отрезала я. – Ты зачем пришёл?
Он вздохнул, опустил голову.
Я хочу, чтобы ты вернулась, – сказал он. – Я всё решил. Я снял квартиру. Отдельно от родителей. Маленькую, правда, но свою. Будем жить втроём. Я работу нашёл, нормальную. Сможем.
Я смотрела на него и не верила. Слишком легко. Слишком гладко.
А родители? – спросила я. – Твой папаша, который называл меня нищей колхозницей и вышвырнул на мороз?
Они… они не в курсе, – замялся Денис. – Пока. Я им потом скажу. Когда всё устаканится.
Ага, – кивнула я. – То есть ты опять боишься. Опять прячешься. Снимаешь квартиру тайком, чтобы папа с мамой не узнали. А если узнают? Опять выйдут на крыльцо и скажут: А ну пошла вон, нищая?
Денис покраснел.
Аня, ну что ты начинаешь? Я же для тебя стараюсь. Для нас.
Ты для себя стараешься, – сказала я устало. – Чтобы совесть не мучила. Чтобы сказать себе: я пытался, я сделал всё, что мог. А на самом деле ты просто хочешь, чтобы всё было как раньше. Чтобы я тебя пожалела, простила и приползла обратно.
Он вскочил.
Неправда! Я люблю тебя!
Слово люблю в этой палате, где пахло лекарствами и детским мылом, прозвучало фальшиво.
Слушай меня внимательно, Денис, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Если ты хочешь быть отцом своему сыну, ты будешь им. Я не запрещаю. Будешь платить алименты, будешь приходить, гулять с ним. Но только при одном условии.
Он замер.
Каком?
Твои родители должны извиниться, – сказала я. – Прилюдно. Передо мной. Перед тётей Зиной, перед всеми, кто знает эту историю. Чтобы они сказали: мы были неправы, мы обидели тебя, прости.
Денис побледнел.
Ты с ума сошла, – прошептал он. – Они никогда не извинятся. Ты отца не знаешь.
Я знаю, – ответила я. – Поэтому и говорю. Пока они не извинятся, нам с Серёжей с тобой не по пути.
А если они не извинятся? – спросил он.
Значит, будешь видеть сына по субботам в парке. Если захочешь.
Он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу.
Аня, – сказал он, не оборачиваясь. – А квартира? Та, в которой мы жили? Она ведь в браке покупалась. Я с отцом говорил. Он на себя оформил, но деньги-то наши, общие. Ты имеешь право на долю. Я юристов спрашивал.
Я усмехнулась. Вот оно. Сначала кнут, потом пряник. Теперь он решил деньгами меня купить.
Мне не нужна твоя квартира, Денис, – сказала я. – Я и без неё проживу. Мне нужно, чтобы моего сына уважали. Чтобы его бабка с дедом не называли его нищим колхозником. Ты это можешь им обеспечить?
Он молчал. Плечи его опустились.
Я так и думала, – сказала я. – Иди. И не приходи больше, пока не решишь.
Денис ушёл. Не попрощался, не обернулся. Дверь за ним закрылась, и в палате стало тихо. Только Серёжа посапывал у меня на руках.
Соседка Люда, которая всё это время делала вид, что спит, приподнялась на кровати.
Слышь, Ань, – сказала она шёпотом. – А ты молодец. Я б на твоём месте, наверное, простила. Мужик же старается.
Я покачала головой.
Он не старается, Люд. Он боится. А бояться и любить – это разное. Я не хочу жить с человеком, который в любую минуту может сдать меня своим родителям, как старую игрушку.
Она вздохнула, но ничего не сказала.
Через неделю меня выписали. Тётя Зина приехала за мной на такси, привезла в каморку. За это время она как-то умудрилась её прибрать, даже занавески новые повесила.
Живи пока здесь, – сказала она. – А там видно будет. Ребёнку надо расти. Я тебя с работы не уволю, не бойся. С Серёжкой посижу, когда надо будет.
Я обняла её. Спасибо, тётя Зина. Спасибо вам.
Да ладно, – отмахнулась она. – Не на поминках. Давай, устраивайся.
Я разложила вещи, постелила Серёже в коробку из-под обуви, застелив её старыми пелёнками. Другой кроватки у меня не было. Села на табуретку и огляделась. Стены в пятнах, потолок низкий, окно маленькое. И запах муки и дрожжей навсегда, кажется, въевшийся в стены.
Но здесь был мой сын. И я была свободна. И это стоило дороже любых квартир.
Через пару дней, когда я уже начала понемногу выходить на работу (Серёжу оставляла с тётей Зиной в подсобке, в той самой коробке), ко мне подошла знакомая продавщица с рынка.
Ань, – сказала она шёпотом. – Ты слышала? Про твоего свекра?
Я насторожилась.
А что такое?
Она оглянулась по сторонам и зашептала ещё тише:
Банкрот он, говорят. Бизнес его накрылся медным тазом. Долгов немерено. Участок тот, в посёлке, продают с молотка. За долги. Слышала от людей, которые в курсе.
У меня внутри что-то ёкнуло. Не радость, нет. Какое-то странное чувство.
А Денис? – спросила я.
А что Денис? – пожала плечами продавщица. – Он при папеньке. Где ж ему быть. Работал у отца, теперь, говорят, без работы сидит. Ищет что-то, но с его-то руками…
Я кивнула и пошла дальше. Весь день работала, как автомат. А вечером, когда Серёжа заснул, я сидела на табуретке и смотрела в стену. Богатые, гордые, они вышвырнули меня, как мусор. А теперь сами на улице. Ирония судьбы.
Но радости не было. Была только пустота. И мысль: а что, если бы я осталась? Сидела бы сейчас с ними в одной лодке, которая тонет. Слушала бы их крики и истерики. А так – я свободна. У меня есть сын. Есть работа. Есть тётя Зина. И есть надежда.
Ночью я не спала. Ворочалась, слушала, как посапывает Серёжа, как шуршат мыши за стеной. А под утро я приняла решение. Завтра пойду к юристу. Тому самому, про которого говорил Денис. Надо узнать про квартиру. Не для себя. Для Серёжи.
Если у них всё отберут, то хоть что-то должно остаться моему сыну. По закону. По праву.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время улыбнулась. Нет, не злорадно. Спокойно. Потому что я знала: теперь я сильнее. И я не отдам своё. Никому. Ни свекру, ни свекрови, ни трусливому Денису. Нищая колхозница поднялась с колен. И это только начало.
Юриста я нашла через тётю Зину. Она сказала, что на рынке есть одна женщина, Люба, у которой муж юрист, и он помогает всем торговкам с документами за небольшие деньги. Люба торговала зеленью через два ряда от нас. Я подошла к ней утром, когда Серёжа спал в коробке за прилавком, а тётя Зина присматривала за ним.
Люб, – сказала я тихо. – Тётя Зина сказала, твой муж может помочь. Мне бы посоветоваться.
Люба, полная женщина с весёлыми глазами, отложила пучок укропа.
А чего случилось? – спросила она. – Проблемы с документами?
Я замялась, но рассказала вкратце. Про свекра, про квартиру, про то, что Денис говорил о какой-то доле.
Люба слушала внимательно, потом кивнула.
Вечером приходите к нам, – сказала она. – Мой Саша как раз с работы вернётся. Он объяснит. Только адрес запиши.
Я записала адрес на клочке бумаги и поблагодарила.
Весь день я работала, но мысли были только о вечере. Я боялась надеяться, но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что справедливость всё-таки существует. Не для меня – для Серёжи.
Вечером я оставила Серёжу с тётей Зиной, сказала, что ненадолго. Сама поехала на автобусе на другой конец города, где жили Люба с мужем. Обычная хрущёвка, облезлый подъезд, лифт не работал – поднялась пешком на пятый этаж.
Дверь открыла Люба.
Проходи, Анечка, – засуетилась она. – Саша уже ждёт.
В маленькой кухне сидел мужчина лет сорока в очках, с усталым лицом. Перед ним стояла чашка чая и лежала стопка бумаг.
Здравствуйте, – сказал он, вставая. – Садитесь, рассказывайте.
Я села напротив и рассказала всё с самого начала. Как мы познакомились с Денисом, как поженились, как жили в доме его родителей, как меня выгнали, как родила Серёжу, и про разговор Дениса в роддоме про квартиру.
Саша слушал молча, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и снял очки.
Ситуация непростая, – сказал он. – Но не безнадёжная. Давайте по порядку. Квартира, в которой вы жили, была куплена, когда вы уже состояли в браке?
Да, – кивнула я. – Мы через полгода после свадьбы туда въехали. Денис говорил, отец помог, но деньги наши, общие. Он работал у отца в фирме, получал зарплату, и мы копили.
А документально как оформлено? Вы видели договор купли-продажи?
Я не видела, – призналась я. – Свекр всё держал при себе. Говорил, что квартира на него оформлена, чтобы, не дай бог, если что, мы не остались на улице. Типа он нам доверяет, но подстраховывается.
Саша усмехнулся.
Знакомая песня. Значит, формально собственник – отец. Но если будет доказано, что деньги на покупку вносил ваш муж, и это были совместные средства, то можно ставить вопрос о признании квартиры совместно нажитым имуществом и выделе доли.
А как доказать? – спросила я. – У меня ничего нет.
Нужны документы, – Саша развёл руками. – Платёжки, квитанции, выписки со счетов, расписки, если были. Хотя бы свидетельские показания. Вы говорите, муж работал у отца? Зарплату получал наличными или на карту?
На карту, – вспомнила я. – У него была зарплатная карта, он иногда снимал деньги. Я видела смски.
Карта его, значит. Если мы докажем, что часть его зарплаты шла на погашение кредита или на покупку, это аргумент. Но нужна выписка из банка за тот период. Сможете её получить?
Я не знаю, – растерялась я. – У меня доступа нет. Да и Денис вряд ли поможет.
Саша вздохнул.
Понимаете, Анна, суды любят бумажки. Словами ничего не докажешь. Если ваш свёкр оформил всё на себя, то по документам он единственный собственник. Но есть ещё один нюанс – сроки. Исковая давность по таким делам – три года. Сколько прошло с момента покупки?
Года два примерно, – прикинула я.
Значит, срок не вышел. Но нужно готовить иск. Я могу помочь составить заявление, но собирать доказательства придётся вам. Попробуйте поговорить с мужем, может, он даст вам выписки или хотя бы скажет, в каком банке счёт. И ещё – хорошо бы найти людей, которые подтвердят, что вы там жили, что вели общее хозяйство, что копили.
Я кивнула, но на душе было тяжело. Денис вряд ли пойдёт против отца. А если и пойдёт, то какой ценой?
Сколько это будет стоить? – спросила я.
Саша посмотрел на Любу, та пожала плечами.
Пока просто консультация – бесплатно, – сказал он. – А если дойдёт до суда, тогда договоримся. Люба мне про вас рассказывала. Поможем, чем сможем.
Я поблагодарила, распрощалась и вышла на улицу. Вечерний город шумел, где-то лаяли собаки, пахло весной. Я шла к остановке и думала о словах юриста. Доказательства. Нужны доказательства. А у меня ничего, кроме воспоминаний.
Через два дня я решилась. Набрала номер Дениса – тот самый, который когда-то был забит в моём старом телефоне. Телефон я тогда не потеряла, он был в кармане куртки, и дядька Коля довёз меня вместе с ним. Симка осталась, я её не меняла. Просто ждала.
Денис ответил после третьего гудка.
Аня? – голос удивлённый. – Ты?
Да, я, – сказала я сухо. – Нам надо встретиться. Поговорить.
Он замялся.
Хорошо. Где?
В парке, у фонтана. Завтра в шесть. Приходи один.
Приду.
Я отключилась и долго смотрела на погасший экран. Сердце колотилось. Зачем я это делаю? Ради Серёжи. Только ради него.
На следующий день я оставила сына с тётей Зиной и поехала в центр. Парк был почти пустой – будний день, народу мало. Денис уже сидел на скамейке у фонтана, который ещё не работал, стоял сухой и пыльный. Он выглядел ещё хуже, чем в роддоме: осунулся, под глазами круги, одет в старую куртку, которую я раньше не видела.
Привет, – сказал он, вставая.
Я села на другой край скамейки.
Привет.
Помолчали. Я смотрела на голые ветки деревьев, на серое небо.
Как Серёжа? – спросил Денис тихо.
Растёт. Ест, спит, – ответила я. – Ты поэтому звал? – спросил он.
Нет. Я по делу. Ты говорил в роддоме про квартиру. Про то, что я имею право на долю.
Денис напрягся.
И что?
Я была у юриста. Он сказал, нужны доказательства, что деньги на квартиру были общие. Твои зарплатные выписки за тот период, когда покупали. Можешь достать?
Денис долго молчал. Потом заговорил, глядя в землю.
Ань, я не знаю. Отец всё забрал. У него сейчас такие дела… Он банкрот, ты слышала? Всё прахом. Квартиру ту арестовали, описали, скоро торги. Я там больше не живу.
Я вздрогнула.
Где же ты?
Снимаю комнату, – он усмехнулся горько. – Как и ты, наверное. Мать с отцом уехали к тётке в область, пока не знают, что дальше. А я… я работу ищу. Никто не берёт. Сын богатого папеньки, а толку ноль.
Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Жалость? Нет. Скорее усталость.
Значит, выписки не достанешь?
Не достану, – он покачал головой. – Да и смысл? Квартиры уже нет. Её продадут за долги. Нам ничего не достанется.
А Серёжа? – спросила я. – Он твой сын. Ему что-то должно остаться по праву.
Денис поднял на меня глаза. В них была такая тоска, что мне стало не по себе.
Ань, прости меня, – сказал он вдруг. – За всё прости. Я тогда струсил. Я всегда трусил. И сейчас трушу. Но я хочу… хочу помочь. Чем могу. Я буду платить алименты. Найду работу и буду платить. Обещаю.
Я молчала. Слова. Опять слова.
Ты родителям скажешь? – спросила я. – Что у тебя сын есть?
Он опустил голову.
Они знают. Мать спрашивала. Я сказал.
И что?
А то, – он усмехнулся. – Она сказала: мало ли кто сейчас рожает, могла и от другого. А отец велел даже не думать о тебе.
Я встала.
Значит, так и живёте. Ладно, Денис. Алименты – это хорошо. Но мне от тебя нужно другое. Мне нужно, чтобы ты подтвердил, что квартира покупалась на общие деньги. Для суда. Если когда-нибудь понадобится.
Он кивнул.
Я подтвержу. Если спросят – скажу правду.
Спасибо и на том, – я повернулась, чтобы уйти.
Аня, – окликнул он. – Подожди. Можно я… можно я Серёжу увижу? Хоть одним глазком?
Я остановилась. Посмотрела на него. В его глазах было что-то настоящее, не наигранное.
Приходи в субботу утром на рынок, – сказала я. – К павильону с мясом. Спросишь тётю Зину. Я буду там.
И ушла, не оглядываясь.
В субботу Денис пришёл. Тётя Зина сначала набычилась, но когда увидела, как он осторожно берёт на руки Серёжу, как смотрит на него, подобрела.
Ладно, – буркнула она. – Сидите тут, я пойду картошку почищу.
Мы остались вдвоём в каморке. Денис держал сына, и у него тряслись руки.
Маленький какой, – прошептал он. – Совсем кроха.
Серёжа спал и не просыпался. Я смотрела на них и думала о том, что могло бы быть, если бы не та ночь. Если бы Денис был смелее. Если бы родители были другими.
Спасибо, – сказал Денис, отдавая мне ребёнка. – Я приду ещё. Можно?
Приходи, – разрешила я. – Только без родителей. И без скандалов.
Он кивнул и ушёл. А я долго сидела и смотрела на дверь.
Через месяц я снова пошла к юристу. Саша сказал, что подавать иск уже поздно – квартира продана с торгов, деньги ушли кредиторам. Но есть шанс взыскать компенсацию с отца Дениса, если доказать, что он использовал общие средства. Но это ещё сложнее.
Я махнула рукой. Не судьба.
Работа на рынке шла своим чередом. Тётя Зина научила меня печь не только пирожки, но и куличи, ватрушки, булочки. У меня неплохо получалось. Появились свои постоянные покупатели, которые хвалили мою выпечку. Я даже начала откладывать немного денег.
Денис приходил каждую субботу. Сначала просто смотрел на Серёжу, потом начал приносить погремушки, распашонки. Однажды принёс пакет с детским питанием.
Я работу нашёл, – сказал он с гордостью. – Грузчиком в магазин. Платят мало, но на алименты хватит.
Я кивнула. Алименты он начал платить – небольшие, но исправно. Тётя Зина ворчала, что мужик должен больше, но я её останавливала. Главное – не деньги.
А ты как? – спросил он однажды. – Не думала возвращаться в деревню?
Я покачала головой.
Нет. Там никого не осталось. Дом бабушкин продали давно, соседи чужие. Здесь моя жизнь теперь. И Серёжина.
Он вздохнул.
Ты сильная, Аня. Я всегда это знал.
Я ничего не ответила. Просто взяла Серёжу на руки и пошла к прилавку – подходила покупательница.
Жизнь потихоньку налаживалась. Я уже не чувствовала себя нищей колхозницей. Я была матерью, работницей, человеком. И пусть у меня не было ничего, кроме старой каморки и коробки из-под обуви вместо кроватки, я знала: мы справимся. Мы уже справлялись.
Однажды вечером, когда я кормила Серёжу, в дверь постучали. Я открыла – на пороге стояла Валентина Ивановна. Постаревшая, осунувшаяся, в дешёвом пальто, которое я никогда раньше на ней не видела.
Аня, – сказала она дрожащим голосом. – Пусти. Поговорить надо.
Я опешила. Она? Ко мне? Сама?
Зачем? – спросила я холодно.
Дело есть, – она мялась. – Про Дениса. И про внука.
Я посторонилась, и она вошла. В каморке было тесно, пахло пирожками и детским мылом. Валентина Ивановна огляделась, и на лице её мелькнуло что-то похожее на брезгливость, но она быстро спрятала это.
Садитесь, – я указала на табуретку.
Она села, я пристроилась на краешке топчана с Серёжей на руках.
Говорите.
Она вздохнула, покрутила в руках потрёпанную сумку.
Аня, мы с Петром Ильичом разорились совсем. Ты, наверное, слышала. Долгов куча, жить негде. Квартиру продали, машину, дачу. У тётки в области живём, в сарае, по сути. Пётр Ильич запил, руки опустились. А Денис… он к тебе ходит, я знаю.
Я молчала, ждала.
Ты бы могла помочь? – она подняла на меня глаза. – Хоть немного. Денис говорит, ты хорошо зарабатываешь, пирожки печёшь. Мы бы вернули, как только встанем на ноги.
Я чуть не рассмеялась ей в лицо. Эти люди, которые вышвырнули меня на мороз босиком, теперь просят помощи.
Валентина Ивановна, – сказала я тихо. – Вы помните ту ночь? Как ваш муж выкинул мои вещи в лужу? Как вы стояли и смотрели? Как Денис молчал? Вы помните, что вы говорили мне? Нищая колхозница, деревенщина, не пара вашему сыну.
Она побледнела.
Аня, мы были неправы. Мы погорячились. Но сейчас…
Сейчас что? – перебила я. – Сейчас у вас проблемы, и я вдруг стала нужна? А если бы у вас всё было хорошо, вы бы и не вспомнили обо мне, и о внуке своём.
Она вскочила.
Как ты смеешь! Мы его кровь! Дениса кровь! А ты…
Я встала тоже, прижимая Серёжу к себе.
А я – никто? Нищая колхозница? Помню. Идите, Валентина Ивановна. И больше не приходите. Денис пусть приходит, если хочет. А вам здесь не место.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я уже открыла дверь.
Вон, – сказала я твёрдо.
Она вышла, и я захлопнула дверь. Сердце колотилось. Руки дрожали. Серёжа проснулся и заплакал. Я села на топчан, прижала его к груди, и слёзы потекли сами. Не от жалости к ним. От обиды, которая, оказывается, никуда не делась. Она жила во мне всё это время.
Тётя Зина, услышав шум, прибежала из своей каморки.
Кто был? – спросила она.
Свекровь, – ответила я сквозь слёзы. – Денег просила.
Тётя Зина покачала головой.
Наглые, – сказала она. – Ты не давай. Ни копейки. Пусть знают, как людей унижать.
Я кивнула. Я и не собиралась. Но осадок остался.
Ночью я долго не спала. Смотрела на спящего Серёжу и думала о том, что когда-нибудь он спросит про отца, про бабушку с дедушкой. Что я ему скажу? Правду? Или придумаю красивую сказку?
Решила, что скажу правду. Когда подрастёт. Пусть знает, что его мать прошла через это и выстояла. И что главное в жизни – не деньги и не квартиры, а умение оставаться человеком, даже когда тебя топчут.
А они… они сами выбрали свою судьбу. И пусть теперь пожинают плоды.
Утром я встала, умылась холодной водой, покормила Серёжу и пошла на работу. Пирожки ждали. Покупатели ждали. Жизнь продолжалась. И она была совсем не такой, как я мечтала когда-то. Но это была моя жизнь. И я её не променяю ни на что.
Прошёл ещё один год. Серёже уже полтора года, он научился ходить и говорил несколько простых слов: мама, дай, тётя Зина (получалось «Зия»). Жизнь наша на рынке устоялась, как кисель в холодильнике. Я уже не просто пекла пирожки, а взяла у тёти Зины небольшой кредит и поставила свой прилавок рядом с её. Торговала выпечкой, пирожками, ватрушками. Дело пошло. Появились постоянные клиенты, которые специально приходили к Ане, к той самой, что из деревни.
Тётя Зина гордилась мной, хотя виду не показывала. Ворчала, что я слишком дёшево продаю, что надо цены поднимать, но в глубине души, я знала, она рада, что не ошиблась во мне.
Денис приходил каждую субботу. Иногда забирал Серёжу на пару часов, гулял с ним в парке, приносил сок и печенье. Мы почти не разговаривали. Он садился на табуретку, смотрел на сына, а я занималась делами. Один раз он попытался заговорить о нас, о том, что может, попробовать всё сначала, но я так посмотрела на него, что он осекся и больше не поднимал эту тему.
С родителями своими он почти не общался. Говорил, что отец совсем спился, мать устроилась уборщицей в какой-то офис, живут бедно. Мне не было их жаль. Ни капли.
Однажды, в середине мая, когда рынок уже закрывался, ко мне подошла незнакомая женщина. Лет пятидесяти, в простом платке, с усталым лицом.
Анна? – спросила она.
Я, – насторожилась я.
Я из вашей деревни, – сказала женщина. – Из Ключей. Меня тётя Нюра звать, я через два дома от вашей бабушки жила.
Я вздрогнула. Бабушка… Я редко вспоминала те места. Слишком больно было.
Здравствуйте, – сказала я осторожно. – Вы зачем?
Тётя Нюра оглянулась по сторонам, понизила голос.
Дело у меня к тебе, Анна. Важное. Можно присесть?
Я кивнула, указала на табуретку рядом с прилавком. Сама осталась стоять, на всякий случай.
Ты бабкины документы когда-нибудь смотрела? – спросила она.
Документы? – удивилась я. – Какие? Бабушка умерла пять лет назад, я тогда ещё в городе училась, на похороны приезжала, но в доме почти не была. Потом тётка какая-то дальняя приезжала, сказала, что дом продаст, деньги поделят. Мне ничего не досталось, я и не претендовала.
Тётя Нюра вздохнула.
Вот то-то и оно, что тётка та – никакая не тётка, а проходимка. Я тогда ещё удивилась, откуда она взялась. А недавно в сельсовете разбирали старые архивы, и нашли бумаги. На твою бабушку. На Анну Ивановну.
Я замерла. Бабушку тоже звали Анной. Моя тёзка.
Какие бумаги? – спросила я.
Тётя Нюра полезла в потрёпанную сумку и достала свёрток, перевязанный бечёвкой.
Вот, – сказала она. – Я специально приехала, чтобы тебе отдать. Тут документы на землю. На пай. Твоя бабка ещё в девяностые получила земельный пай, когда колхоз разваливался. Потом забыли, затерялось. А теперь этот пай – золотое дно. Там, говорят, газ нашли или нефть, не знаю точно. Крупная компания скупает земли в нашем районе. За гектар такие деньги дают – весь район ахнет.
Я смотрела на свёрток и не верила. Не может быть. Просто не может быть.
Вы уверены? – спросила я дрожащим голосом.
Тётя Нюра кивнула.
Я в сельсовете работаю, уборщицей. Услышала разговор. Глава говорил с каким-то важным, что если Анна Ивановна объявится, ей миллионы причитаются. А я и вспомнила – у неё же внучка есть, в город уехала. Стала спрашивать, искать. Еле нашла. На рынке, сказали, пирожками торгует.
Я взяла свёрток, развязала бечёвку. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, свидетельство на право собственности на землю, какие-то справки, печати. Бабушкин паспортные данные. И моя фамилия. Та же, что у меня.
Боже мой, – прошептала я. – Боже мой.
Тётя Зина, которая всё это время стояла за своим прилавком и делала вид, что не слушает, подошла ближе.
Чего случилось? – спросила она.
Я подняла на неё глаза. Кажется, я плакала.
Тётя Зина, – сказала я. – Бабушка моя… у неё земля была. Огромный участок. И теперь, кажется… я богатая.
Тётя Зина присвистнула.
Ну ни хрена себе! – выдохнула она. – А ну покажи.
Я протянула ей бумаги. Она долго рассматривала, хотя вряд ли что понимала в этих юридических тонкостях. Потом вернула.
Надо к юристу идти, – сказала она. – К Саше. Он разберётся.
Тётя Нюра засобиралась.
Мне пора, – сказала она. – Ты уж, Анна, не теряйся. Если что, приезжай в деревню, там многое поменялось. И про тётку ту, что дом продавала, тоже люди знают. Если надо – подтвердят, что она самозванка.
Я кивнула, поблагодарила, хотела дать денег на дорогу, но она отказалась.
Не надо, – сказала она. – Ты лучше, если получится, помоги деревне. У нас там школа закрывается, детей возить не на чем.
Обещаю, – сказала я.
Тётя Нюра ушла, а я стояла с бумагами в руках и не знала, что делать. Сердце колотилось. Миллионы. Это слово звучало как из другой жизни. Я, которая считала каждую копейку, которая жила в каморке при рынке, которая мечтала когда-нибудь снять нормальную квартиру, вдруг оказалась обладательницей миллионов?
Вечером я позвонила Саше-юристу. Он удивился, но согласился встретиться на следующий же день.
На следующий день я пришла к нему с документами. Он изучал их долго, часа два. Переписывал, сверял, звонил куда-то. Я сидела на кухне у Любы, пила чай и смотрела на часы.
Ну что? – не выдержала я.
Саша вышел из комнаты, снял очки и посмотрел на меня с уважением.
Анна, – сказал он. – Поздравляю. Документы подлинные. Земельный пай вашей бабушки действительно существует. Он не был продан, не был унаследован никем, кроме вас. Вы – единственная наследница по закону. А та женщина, что продала дом, не имела прав на землю. Дом она, возможно, продала законно, если доказала родство, но земля осталась вашей.
А сколько это стоит? – спросила я.
Он развёл руками.
Рыночная стоимость таких участков сейчас взлетела. Если компания действительно ведёт там разработку, они могут выкупить его за очень хорошие деньги. Я бы сказал, от пяти до десяти миллионов. Может, больше.
У меня подкосились ноги. Я села на табуретку.
Пять миллионов, – повторила я шёпотом.
Это минимум, – сказал Саша. – Но вам нужно срочно вступать в наследство. Оформить все бумаги. Я помогу.
Я кивнула. Голова кружилась. Пять миллионов. Это не просто деньги – это новая жизнь. Квартира, образование Серёже, своё дело, не на рынке, а настоящее.
А как же та тётка, что дом продала? – спросила я.
Саша усмехнулся.
Она уже получила своё за дом. На землю у неё прав нет. Если попытается претендовать – подадите в суд. Но я думаю, не попытается. Такие люди действуют по-тихому, когда знают, что прокололись.
Домой я возвращалась как во сне. Автобус, остановка, знакомые улицы – всё плыло перед глазами. Я зашла в каморку, села на топчан, посмотрела на Серёжу, который спал в своей кроватке (настоящей, я купила недавно, наконец-то). И расплакалась.
Бабушка, – прошептала я. – Бабушка, спасибо тебе. Ты даже оттуда меня спасла.
На следующий день я начала оформлять документы. Саша взялся вести моё дело, но предупредил, что быстро не получится – суды, нотариусы, подтверждения. Но я была готова ждать. У меня теперь было время. И надежда.
Слухи о моём наследстве разнеслись быстро. Рынок – место, где всё становится известно за пять минут. Продавщицы подходили, поздравляли, завидовали, спрашивали, не уйду ли я с рынка. Я отвечала, что пока работаю, а там видно будет.
Тётя Зина ходила гордая, как будто это её наследство.
Я же говорила, – повторяла она. – Я же говорила, что ты не простая. Видишь, как жизнь повернулась.
Денис узнал через неделю. Пришёл в субботу, как обычно, но вид у него был странный. Он долго мялся, прежде чем заговорить.
Аня, – сказал он наконец. – Я слышал, у тебя там земля нашлась. Бабушкина.
Ну, – ответила я осторожно.
Он вздохнул.
Это хорошо. Я рад за тебя. Правда.
Я посмотрела на него. Вроде искренне говорит.
Ты чего хотел? – спросила я.
Да ничего, – он пожал плечами. – Просто сказать. Я, может, и не заслужил, но я правда рад. Ты заслужила. Ты столько прошла.
Я молчала.
Я знаю, что мы не будем вместе, – продолжал он. – Я это понял давно. Но я хочу, чтобы ты знала: я буду всегда рядом, если что. Для Серёжи. И для тебя, если позволишь.
Спасибо, Денис, – сказала я тихо. – Это… это ценно.
Он кивнул и ушёл. А я долго смотрела ему вслед.
Через месяц пришли первые деньги. Не все, но аванс от компании, которая выкупала участок. Саша договорился хорошо: часть сразу, часть после окончательного оформления. Я смотрела на цифры в банковском приложении и не верила своим глазам. Полтора миллиона. На моём счету.
Первое, что я сделала – купила квартиру. Небольшую, двушку в спальном районе, но свою. Светлую, чистую, с большими окнами. Я водила тётю Зину показывать, и она всплакнула.
Молодец, – сказала она. – А помнишь, как ты в каморке с коробки начинала?
Помню, – ответила я. – И никогда не забуду. Спасибо вам, тётя Зина. Если бы не вы…
Да ладно, – отмахнулась она. – Я ничего особого не сделала. Сама ты, Аня, молодец.
Я перевезла вещи. Купила Серёже настоящую детскую комнату, с машинками и игрушками. Купила себе нормальную одежду, а не ту, что с рынка. Но каждый день я приезжала на рынок к тёте Зине, пекла пирожки, стояла за прилавком. Не могла бросить. И не хотела.
Однажды, когда я разгружала муку, ко мне подошла женщина. Дорого одетая, с укладкой, на каблуках – на рынке таких не бывает. Я сразу не узнала её, а когда узнала – чуть муку не рассыпала.
Это была Валентина Ивановна. Свекровь.
Она выглядела… прилично. Не как в прошлый раз, когда приходила просить. Новая стрижка, хорошее пальто, туфли. Я даже растерялась.
Аня, здравствуй, – сказала она с улыбкой. – Как дела?
Я смотрела на неё и молчала. В голове пронеслось всё: та ночь, холод, лужа, её самодовольное лицо в дверях.
Здравствуйте, – ответила я сухо. – Чего хотите?
Она замялась, оглянулась по сторонам.
Поговорить надо. Можно в кафе где-нибудь? Я угощаю.
Мне некогда, – сказала я. – Работа.
Аня, ну что ты? – она примирительно улыбнулась. – Я же с добром пришла. Слышала, у тебя всё хорошо. Квартиру купила, бизнес свой. Молодец. Я всегда говорила, что ты умница.
Я чуть не рассмеялась. Она всегда говорила? Да она меня нищей колхозницей обзывала.
Валентина Ивановна, – сказала я спокойно. – Вы забыли, видно, что было. А я помню. Поэтому давайте без лицемерия. Зачем пришли?
Она вздохнула, покрутила сумочку.
Аня, мы с Петром Ильичом… мы хотим помириться. Поняли, что были неправы. Денис нам всё рассказал, про внука, про то, как ты одна. Мы бы хотели… ну, познакомиться с внуком. Серёжей. Он же наша кровь.
Я посмотрела на неё долгим взглядом.
Ваш муж, – сказала я медленно, – вышвырнул меня на мороз босиком. Вы стояли и смотрели. Вы называли меня нищей и деревенщиной. Вы не вспоминали о внуке, пока у меня ничего не было. А теперь, когда у меня появились деньги, вы вспомнили, что я – мать вашего внука?
Она покраснела.
Аня, ну зачем ты так… Мы правда изменились. Пётр Ильич болеет, многое понял…
Пусть он сам придёт и скажет это, – перебила я. – Лично. И извинится. При всех. При тёте Зине, при людях, которые знают эту историю. Тогда, может, и поговорим.
Она открыла рот, хотела что-то сказать, но я уже отвернулась к прилавку.
До свидания, Валентина Ивановна.
Она постояла, помялась и ушла. Тётя Зина, которая слышала разговор, подошла ко мне.
Правильно, – сказала она. – Нечего им спуску давать. Гордынюшка у них, видите ли, заиграла. А как на поклон идти – так мы неправы были.
Я кивнула, но на душе было муторно. Неприятный осадок. Как будто прикоснулась к чему-то грязному.
Вечером, когда я укладывала Серёжу спать, он спросил меня:
Мама, а папа где?
Я замерла. Он редко спрашивал об отце. Наверное, потому что Денис приходил регулярно, и Серёжа привык, что дядя Денис – это просто дядя Денис.
Папа работает, – ответила я. – Он придёт в субботу.
А деда где? – не унимался Серёжа.
Я вздохнула.
У каждого свой деда, Серёжа. Твой деда… он далеко. Но когда-нибудь, может, вы познакомитесь.
Серёжа кивнул, довольный ответом, и заснул. А я долго сидела рядом и думала о том, что детские вопросы – самые трудные. И что рано или поздно мне придётся рассказать ему правду. Всю правду. И пусть тогда решает сам.
Ночью мне приснилась бабушка. Она стояла в белом платке, улыбалась и протягивала мне пирожок.
Не бойся, внучка, – сказала она. – Ты всё правильно делаешь. Иди дальше.
Я проснулась с чувством, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось. Потому что я сильная. Потому что я прошла через ад и выжила. Потому что у меня есть сын. И теперь у меня есть будущее. Настоящее, а не выдуманное.
Утром я встала, умылась, покормила Серёжу и поехала на рынок. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.
Прошло ещё три месяца. Лето вступило в свои права, рынок пах зеленью, клубникой и жареными пирожками. Я теперь не просто стояла за прилавком, а наняла двух помощниц – девчонок из техникума, которые подрабатывали в каникулы. Сама больше занималась документами, закупками, но без дела сидеть не могла. Привыкла крутиться.
Квартира моя потихоньку обживалась. Я купила нормальную мебель, повесила шторы, развела цветы на подоконнике. Серёжа ходил в ясли, которые я нашла неподалёку, и каждое утро мы с ним за ручку шли на остановку: я отводила его, потом ехала на рынок. Вечером забирала, и мы возвращались домой.
Тётя Зина приезжала к нам в гости, сидела на кухне, пила чай и всё удивлялась.
Анюта, – говорила она, – а помнишь, как ты в каморке на полу спала? Гляди, как жизнь повернулась. Значит, не зря терпела.
Не зря, – соглашалась я. – Спасибо вам, тётя Зина.
Да перестань, – отмахивалась она. – Я тебе ничего такого не сделала. Сама выплыла.
Денис приходил по-прежнему каждую субботу. Мы даже начали иногда пить чай вместе, когда Серёжа засыпал. Говорили о работе, о новостях, о сыне. Он устроился на вторую работу – вечерами подрабатывал в такси. Говорил, хочет накопить на свою комнату, чтобы съехать от хозяев.
Я не спрашивала про родителей. Он сам не рассказывал. Но однажды не выдержал.
Отец звонил, – сказал он, глядя в чашку. – Совсем плох. Пьёт каждый день, мать из дома выгоняет. Она у тётки живёт, у той самой, в области. Развод, говорит, подаст.
Я молчала. Что тут скажешь?
Он про тебя спрашивал, – продолжил Денис. – Спрашивал, как ты, как Серёжа. Я сказал, что хорошо. Он… он извиниться хочет. Правда. Я не вру.
Я усмехнулась.
Извиниться? Петр Ильич? Тот самый, который вышвырнул меня на мороз? Не верю.
Я тоже не верил, – Денис вздохнул. – Но он реально изменился. Болезнь, водка, нищета – это меняет людей. Он уже не тот, что был.
Каждый меняется по-своему, – ответила я. – Кто-то в лучшую сторону, кто-то в худшую. Твой отец был злым и гордым. А теперь он просто злой и пьющий. Это не изменение, это деградация.
Денис не стал спорить. Посидел ещё немного и ушёл.
А через неделю случилось то, чего я совсем не ждала.
Я возвращалась с рынка, вела Серёжу за руку, и мы уже подходили к подъезду, когда увидели его. Петра Ильича. Он стоял у скамейки, держался за спинку, чтобы не упасть, и смотрел на меня. Постаревший, осунувшийся, в дешёвых трениках и мятой куртке. От того важного, холёного мужика, который орал на меня в прихожей, не осталось и следа.
Аня, – сказал он хрипло. – Здравствуй.
Я инстинктивно прижала Серёжу к себе.
Вы зачем здесь? – спросила я холодно. – Как узнали, где я живу?
Денис сказал, – ответил он. – Я просил. Пусти поговорить. На минуту.
Серёжа смотрел на него с любопытством.
Мама, кто это? – спросил он.
Я не ответила.
Вам лучше уйти, – сказала я. – Нам не о чем говорить.
Погоди, – он шагнул вперёд и покачнулся. – Я пришёл извиниться. Понимаешь? Я, Пётр Ильич, пришёл извиняться перед тобой. Перед нищей колхозницей, как я тебя называл.
Голос его дрожал. То ли от водки, то ли от обиды на самого себя.
Я не просила, – ответила я. – И не ждала.
Аня, я тогда… я неправ был, – он говорил с трудом, подбирая слова. – Совсем неправ. И Валентина неправа. Мы тебя… мы поступили по-свински. Я это понял. Поздно, но понял.
Я молчала. Серёжа дёргал меня за руку.
Мама, пойдём домой. Я кушать хочу.
Сейчас, сынок, – я погладила его по голове. – Подожди минутку.
Я посмотрела на Петра Ильича. В его глазах стояли слёзы. Настоящие или нет – я не знала. Но что-то во мне дрогнуло.
Вы извиниться пришли? – спросила я. – Хорошо. Я услышала. А теперь идите.
Аня, я… я не просто так, – он замялся. – Мне бы… мне бы на внука посмотреть. Можно? Хоть одним глазком.
Я посмотрела на Серёжу. Он устал, хотел есть и спать. Не время.
Не сегодня, – сказала я. – Он устал. Если хотите увидеть внука, приходите в субботу в парк. В двенадцать. У фонтана. Там и поговорим.
Пётр Ильич оживился.
Приду, – закивал он. – Обязательно приду. Спасибо, Аня. Спасибо.
Я развернулась и повела Серёжу в подъезд. Поднимаясь в лифте, я думала: правильно ли я поступила? Может, не стоило давать ему этот шанс? Но что-то во мне говорило: человек имеет право на искупление. Даже если он был последней сволочью.
В субботу утром я долго собиралась. Переживала. Надела простое платье, Серёжу одела в новый костюмчик, который купила недавно. В парк пришли пораньше. Денис уже сидел на скамейке. Один.
А где отец? – спросила я.
Не знаю, – Денис пожал плечами. – Сказал, что придёт. Наверное, опаздывает.
Мы сели ждать. Серёжа бегал вокруг, собирал листья, показывал мне. Прошло полчаса. Час. Петра Ильича не было.
Я начала злиться.
Денис, ты уверен, что он хотел прийти?
Да, – Денис достал телефон, набрал номер. Сбросил. Ещё раз. – Не берёт.
Я встала.
Значит, не судьба. Пойдём, Серёжа.
Аня, подожди, – Денис схватил меня за руку. – Может, случилось что?
Мне всё равно, – сказала я жёстко. – Я дала ему шанс. Он им не воспользовался. Больше не дам.
Мы ушли. Но на душе было муторно.
Вечером позвонила Валентина Ивановна. Голос у неё был заплаканный.
Аня, – сказала она. – Петра в больницу увезли. Инсульт. Утром случилось, когда он собирался к вам. Его соседка нашла, еле откачали.
Я замерла.
Он жив?
Жив, – всхлипнула она. – Но врачи говорят, плохо. Парализовало половину. Если выживет, может, навсегда лёжачим останется.
Я молчала. В голове крутилось: а если бы он не опоздал? Если бы мы встретились? Всё могло быть по-другому?
Я приеду, – сказала я вдруг. – Куда везти?
Валентина Ивановна продиктовала адрес больницы. Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Серёжа уже спал. Денис, который остался у нас после парка, смотрел на меня вопросительно.
Что случилось?
Отец твой в больнице, – ответила я. – Инсульт. Завтра поеду.
Я с тобой, – сказал он.
Утром мы оставили Серёжу с тётей Зиной и поехали в больницу. Палата реанимации, запах лекарств, тихие шаги медсестёр. Петра Ильича нам не показали – только через стекло. Он лежал весь в трубках, с закрытыми глазами, бледный, как простыня.
Валентина Ивановна сидела в коридоре на стуле, маленькая, постаревшая. Увидела меня, встала.
Аня, – сказала она тихо. – Спасибо, что пришла.
Я кивнула. Смотреть на неё было странно. Та, что когда-то стояла в дверях и смотрела, как меня выгоняют, теперь сама была унижена и раздавлена.
Врачи сказали, что первые сутки самые важные, – говорила она. – Если переживёт, будет жить. Но ходить вряд ли.
Мы сидели в коридоре несколько часов. Молча. Потом я встала.
Мне пора. Серёжа ждёт.
Валентина Ивановна подняла на меня глаза.
Аня, – сказала она. – Ты прости нас. За всё прости. Мы… мы дураки были. И Пётр дурак. И я дура. Прости, если сможешь.
Я посмотрела на неё долгим взглядом. Вспомнила ту ночь. Холод. Слёзы. Безысходность.
Я подумаю, – ответила я. – И не обещаю.
И ушла.
Через три дня Пётр Ильич умер. Не приходя в сознание. Валентина Ивановна позвонила сама, сказала глухим голосом, когда будут похороны. Я пришла. Стояла в стороне, смотрела на гроб. Людей было мало – бывшие друзья и партнёры отвернулись, когда он разорился. Несколько старушек из области, где они жили, Денис, Валентина Ивановна и я.
После похорон Денис подошёл ко мне.
Спасибо, что пришла, – сказал он. – Для матери это важно.
А для тебя?
Он пожал плечами.
Не знаю. Я злился на него долго. За всё. За то, что сломал мне жизнь. За то, что тебя выгнал. За то, что я струсил тогда. Но теперь… теперь только пустота.
Я кивнула. Понимала. Тоже чувствовала пустоту, а не радость.
Валентина Ивановна осталась одна. Денис сказал, что заберёт её к себе, как только найдёт нормальное жильё. А пока она жила у тётки.
Через месяц после похорон я снова встретилась с ней. Она сама пришла на рынок, нашла мой прилавок. Села на табуретку, попросила чаю.
Аня, – начала она. – Я понимаю, что не имею права просить. Но я одна. Совсем одна. Денис живёт в съёмной комнате, ему не до меня. Тётка выгоняет – говорит, зачем я ей, старая. Я думала… может, ты позволишь мне иногда видеть Серёжу? Я не буду навязываться. Просто иногда. Я ведь бабка ему.
Я смотрела на неё. Усталую, сгорбленную, без той спеси, что была раньше.
Знаете, Валентина Ивановна, – сказала я. – Я вас не простила. И вряд ли прощу. Но я не злая. И Серёжа… ему, наверное, нужна бабушка. Настоящая. Не такая, как вы были. А если вы изменились – я готова дать вам шанс.
Она заплакала. Прямо при всех, не стесняясь.
Спасибо, – шептала она. – Спасибо, Аня. Я не подведу. Обещаю.
С того дня Валентина Ивановна стала приходить по воскресеньям. Сначала робко, потом смелее. Сидела с Серёжей, пока я работала, водила его гулять в парк. Он привык к ней, называл бабой Валей. Она покупала ему игрушки, пекла пирожки – у неё неплохо получалось, я проверяла.
Однажды я застала их на кухне. Серёжа сидел у неё на коленях, и она читала ему книжку. И что-то в этом зрелище кольнуло меня в сердце. Не больно, а скорее… примирительно.
Я налила себе чай и села напротив.
Валентина Ивановна, – сказала я. – Расскажите, как вы жили всё это время. После того, как всё рухнуло.
Она вздохнула.
Тяжело, Аня. Очень тяжело. Мы привыкли, что всё есть, что мы пуп земли. А когда ничего не осталось… Пётр не выдержал. А я? Я, наверное, только сейчас поняла, что главное в жизни – не деньги. А люди. Которые рядом.
Я молчала.
Ты прости меня, – продолжала она. – Я тогда, в ту ночь, я ведь тоже могла заступиться. Но я привыкла молчать, когда муж говорит. Думала, так правильно. А теперь понимаю – правильно было по-человечески. А мы по-свински.
Я кивнула.
Я не могу забыть, – сказала я. – Но я могу жить дальше. И вы живите. Ради Серёжи. Если будете хорошей бабушкой – я не против.
Она снова заплакала, но в этот раз я не отвернулась. Просто сидела и смотрела, как падают слёзы на седые волосы. И думала о том, что жизнь – сложная штука. В ней есть место и злу, и прощению. И только от нас зависит, что мы выберем.
Вечером, укладывая Серёжу, я спросила:
Тебе нравится баба Валя?
Да, – кивнул он. – Она добрая. И пирожки вкусные печёт.
Я улыбнулась.
Ну, значит, хорошо.
Ночью мне снова приснилась бабушка. Она стояла в своём белом платке и улыбалась.
Молодец, внучка, – сказала она. – Не ожесточилась. Это правильно. Зло злом не лечится. Только добром.
Я проснулась с чувством, что всё идёт как надо. Трудно, больно, но правильно.
А утром позвонил Саша-юрист и сказал, что последние бумаги по наследству подписаны, деньги переведены на счёт. Окончательный расчёт – ещё четыре миллиона. Теперь я была по-настоящему богата.
Я посмотрела на спящего Серёжу, на чашку чая на столе, на солнечный свет в окне. И подумала: нищая колхозница, говорите? Посмотрим, кто тут нищий.
Но злорадства не было. Была усталость и тихая радость. Я сделала это. Я выжила. И теперь у меня есть всё, чтобы жить дальше. По-настоящему жить.
