– Слушай, Галина, ты совсем берега попутала со своим разводом, – Игорь вальяжно откинулся на спинку кухонного стула, который жалобно скрипнул под его весом. – Дели всё пополам, как положено. Квартиру продадим, деньги пополам. Я тут десять лет прожил, пороги обивал, ремонт вон в туалете сам делал, плитку клеил. Так что не надейся, что я уйду с одним чемоданом. Обалдеть ты хитрая, конечно.
Внутри не было никакого шока, только какая-то ледяная, звенящая ясность всего происходящего сейчас, в эту минуту. Я выключила воду, домыв посуду, и в наступившей тишине стал отчетливо слышен гул нашего старого холодильника, который уже полгода просился на свалку.
– Ремонт в туалете, говоришь? – я медленно вытерла руки о засаленный кухонный фартук. – Это ту плитку, Игорёк, которая отвалилась через две недели? И которую я потом сама переклеивала, пока ты на диване «искал себя» после очередного увольнения?
– Ну, началось, – Игорь закатил глаза и потянулся к вазочке с печеньем. – Подумаешь, пара штук отлетела. Зато я тут хозяином был. Короче, Галь, не делай мне нервы. Подавай на раздел, юристы всё порешают. Я уже присмотрел себе однушку в новом районе, как раз моей доли хватит.
Я посмотрела на него и усмехнулась. Наглость Игоря всегда была его главной чертой, но сегодня он превзошел сам себя. В кухне пахло жареным луком – я как раз собиралась делать зажарку для супа, но теперь аппетит пропал окончательно. На столе валялись крошки, стояла пустая кружка с засохшим ободком от чая, которую Игорян никогда не доносил до раковины. Обычный вечер в нашей счастливой ячейке общества.
Слушай, прикинь, а ведь когда-то я называла его Игорешкой. Когда мы только въехали в эту квартиру, я летала от счастья. Мы тогда только поженились, я пахала на двух работах, в аптеке и еще по ночам отчеты брала на дом. Спала по четыре часа, глаза красные, зато на первый взнос накопила. Игорь тогда тоже вроде старался, ну, или делал вид. А потом… потом как-то плавно он перешел в режим энергосбережения. То начальник козел, то коллектив гнилой, то спина прихватила.
А квартиру эту мы покупали хитро. Моя мама, Нина Ивановна, женщина старой закалки и с феноменальной интуицией на подлецов, тогда встала в позу.
– Галя, – сказала она мне тогда, поправляя свои неизменные очки, – я добавлю вам те деньги, что от бабушки остались. Но с одним условием. Оформляем всё на меня. Мало ли что в жизни бывает. Игорешка твой парень видный, но какой-то скользкий.
Я тогда еще спорила, дура была молодая. Ой, мам, ну как так, мы же семья, доверие должно быть. А мама только губы поджала. В итоге так и сделали. Квартира по документам – собственность Нины Ивановны. А мы тут вроде как живем по доброте душевной.
– Игорёк, – я села на табуретку, потому что стоять вдруг стало лень, ноги гудели после двенадцатичасовой смены. – А ты уверен, что тебе есть что делить?
– В смысле? – он перестал жевать печенье и уставился на меня. – Квартира куплена в браке? В браке. Деньги общие? Общие. Половина моя по закону. Что ты мне тут за загадки загадываешь?
– Деньги общие, – кивнула я, глядя на облезлый край кухонного стола. – Только вот квартира эта, Любимый мой, по документам принадлежит моей маме. Целиком и полностью. Она её купила, она собственник. А ты тут просто гость. Затянувшийся на десять лет.
Игорь замер с куском печенья во рту. Я видела, как в его голове медленно, со скрипом, проворачиваются шестеренки. Он посмотрел на меня, потом на дверь, будто ожидал, что сейчас оттуда выйдет моя мама с выпиской из ЕГРН наперевес.
– Ты сейчас шутишь, да? – он выдавил из себя смешок, но в глазах уже плескалась паника. – Галь, ну хорош. Мы же вместе в банк ходили, я помню.
– В банк мы ходили, чтобы я взнос внесла. А договор купли-продажи подписывала мама. Ипотеку, кстати, я платила со своей карточки все эти годы. Ту самую, которую ты называл «нашими общими деньгами», пока свою зарплату на пиво и танки спускал.
– Да ты… да вы… – Игорян вскочил, опрокинув стул. – Это же мошенничество! Я в этой квартире прописан! Я имею право!
– Право ты имеешь только забрать свои манатки и выйти вон, – я встала и почувствовала, как внутри закипает ярость, которую я копила годами. – Прописка, Серёжа… ой, Игорёк, прописка – это не право собственности. Завтра мама подает заявление на твое выселение. Так что у тебя есть ровно одна ночь, чтобы собрать свои шмотки.
– Да пошла ты! – заорал он, и лицо его пошло красными пятнами. – Я никуда не уйду! Это мой дом! Я тут плинтуса прибивал! Обалдеть, какая ты змея, Галина! Всю жизнь мне испортила, обманула, обобрала!
Он вылетел из кухни, громко хлопнув дверью. Я услышала, как он завалился в комнате на диван и врубил телевизор на полную громкость. Из-за стены донеслись крики какого-то ток-шоу. Я медленно выдохнула. В носу всё еще стоял запах жареного лука, а на душе было противно, будто я вляпалась во что-то липкое.
Я подошла к раковине и домыла ту самую кастрюлю. Каждое движение было выверенным, механическим. Поставила её на сушилку, вытерла столешницу. Взгляд упал на его грязную обувь, которую он бросил прямо посреди прихожей. На моем чистом светлом коврике расплывались грязные пятна от талого снега. Прикинь, я этот коврик только вчера стирала. Руками. Потому что машинка опять начала капризничать.
И вот это пятно стало последней каплей. Знаешь, бывает так: терпишь-терпишь, а потом какая-то мелочь – и всё, плотину прорывает.
Я прошла в комнату. Игорь лежал на диване, демонстративно игнорируя моё присутствие.
– Вставай, – сказала я тихо, но так, что он вздрогнул.
– Чего тебе еще? Дай футбол досмотреть.
– Вставай, я сказала. Собирай вещи. Сейчас.
– Ты че, реально думаешь, что я вот так просто уйду? – он нагло ухмыльнулся, но в глазах всё еще дрожал страх. – Да я завтра к юристу пойду, я тебя по судам затаскаю!
– Иди куда хочешь. Но не из этой квартиры.
Я достала из шкафа большой черный мешок для мусора. Рванула его так, что звук получился как выстрел. Начала сгребать его вещи прямо с полок. Его растянутые футболки, джинсы с дырками, горы носков, которые я вечно находила под диваном.
– Э, ты чего творишь! – Игорь вскочил, попытался выхватить мешок. – Это мои вещи!
– Твои, Игорян, твои. Вот и забирай их.
Я швыряла одежду в мешок, не заботясь о том, помнется она или нет. Сгребла его бритву из ванной, зубную щетку, вонючий дезодорант. Всё это летело в кучу. Внутри у меня всё звенело от какого-то дикого, первобытного восторга. Обалдеть, как приятно избавляться от хлама.
– Да ты… ты пожалеешь! – орал он, бегая за мной. – Я матери позвоню!
– Звони хоть Папе Римскому.
Я выставила первый мешок в тамбур. Потом второй. Игорь метался по квартире, пытаясь что-то спасти, но я была быстрее. Я выставила его игровую приставку, его дурацкие журналы про рыбалку, на которую он ездил раз в три года.
– Всё, – я встала в дверях, преграждая ему путь обратно в комнату. – Уходи. Ключи на стол.
– Не отдам! – он сжал кулаки.
– Хорошо. Тогда я сейчас вызываю полицию и говорю, что посторонний человек ворвался в квартиру моей матери и угрожает мне. Мама приедет через пятнадцать минут с документами. Хочешь познакомиться с нарядом?
Игорь посмотрел на меня. Видимо, он понял, что Галочка, которая десять лет молча мыла за ним тарелки, закончилась. Перед ним стояла чужая, злая женщина, которой нечего терять.
Он швырнул ключи на пол. Они звякнули о плитку с таким приятным, чистым звуком.
– Стерва, – процедил он сквозь зубы. – Всю жизнь мне сломала. Ничего, ты еще приползешь. Кто тебе кран чинить будет? Кто полки прибивать?
– Сама прибью, Игорёк. Или мастера вызову. Это дешевле, чем тебя кормить.
Он подхватил мешки и вылетел в подъезд, едва не сбив с ног соседку бабу Таню, которая как раз выходила выносить мусор. Я захлопнула дверь и повернула замок. Один раз. Второй. Третий.
Тишина.
Обалдеть, какая в квартире наступила тишина. Только холодильник всё так же гудел в кухне. Я прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Галя, 45 лет. Глаза усталые, морщинки у ртов, но спина прямая.
Я вернулась на кухню. Села на ту самую табуретку. Чайник уже остыл, но мне было всё равно. Я налила себе холодного чая, отхлебнула. Вкусно.
Завтра на работу. Опять аптека, опять бесконечные «дайте что-нибудь от головы» и «почему так дорого». Надо будет платить за свет, за воду, за ипотеку еще два года. Одной будет туго, конечно. Придется опять экономить, искать колбасу по акции, забыть про новый пуховик. Но зато… зато никто не будет ныть под ухом, никто не будет раскидывать грязные носки, никто не будет считать мои деньги, лежа на моем диване.
Я посмотрела на телефон. Пропущенный от мамы. Перезвоню завтра. Скажу: «Мам, ты была права. Квартира осталась за нами».
Слушай, а ведь я только сейчас заметила, как в квартире пахнет… свободой. Не жареным луком, не его дешевым одеколоном, а просто свежим воздухом из открытой форточки.
Я встала, выключила свет на кухне. Прошла в комнату, разделась и легла на кровать. На самую середину. Раскинула руки. Оказывается, тут так много места, когда никто не притесняет тебя к краю.
За стенкой сосед Иваныч перестал сверлить. Наступила ночь. Я закрыла глаза и впервые за десять лет уснула мгновенно, без всяких мыслей о том, что я опять что-то сделала не так.
Завтра будет новый день. Трудный, бедный, но мой. Только мой.
А вы бы оформили жилье на маму, чтобы подстраховаться от такого мужа?
