— Наконец-то выбрались. Я сюда с весны хотела, всё никак.
Кира подставила лицо солнцу и прикрыла глаза. Тёплый ветер трепал волосы, где-то орали дети, пахло скошенной травой и шашлыками с дальних мангалов. Обычный выходной, обычный парк — а она стояла и не могла поверить, что это её жизнь.
— Мама, смотри! Голубь толстый!
Мила присела на корточки перед упитанным сизарём, который даже не думал улетать. Артём рядом хмыкнул:
— Это не голубь, это летающая котлета. Его тут кормят лучше, чем меня дома.
— Ой, бедный ты, несчастный, — Кира толкнула его плечом. — Вчера борщ кто съел? Две тарелки?
— Это был терапевтический борщ. Лечил душевные раны.
Мила подбежала, схватила Артёма за руку, потащила к ларьку с мороженым. Он послушно пошёл, бросив Кире через плечо:
— С тебя деньги, я символический отец.
Кира смотрела, как они стоят в очереди — высокий Артём и маленькая Мила, которая подпрыгивала и тыкала пальцем в картинку с эскимо. Год назад она бы не поверила. Просто не поверила бы, что может быть вот так — легко, тепло, по-настоящему.
Тогда, в клинике, она его даже не заметила сначала. Мало ли мужиков привозят своих матерей на обследования. Но он приезжал снова и снова, и каждый раз останавливался у стойки поболтать. Не клеился, не давил — просто разговаривал. Спрашивал, как прошёл день. Шутил про очереди и врачей. Один раз помог дотащить коробки с бахилами до подсобки.
А потом спросил номер телефона — и Кира почему-то дала.
На третьем свидании она выложила всё. Не потому что хотела, а потому что устала ждать, когда он сам узнает и сбежит. Интернат, детдом до восьми лет, потом приёмная семья, которая вернула её через год. Колледж, съёмные углы, дочь от человека, который испарился, узнав о беременности. Ни родни, ни квартиры, ни перспектив.
Артём слушал молча. Кира ждала — сейчас скажет что-то вежливое и растворится, как все до него.
Он отпил кофе и сказал:
— Мне нужен нормальный человек рядом. Не квартира, не биография. Человек.
Кира тогда не поверила. Точнее — не разрешила себе поверить. Но он остался. И остался. И продолжал оставаться, пока она не привыкла просыпаться рядом с ним.
— Мама! Мне взяли шоколадное!
Мила неслась через газон, размахивая эскимо. Артём шёл следом с двумя стаканчиками.
— Тебе пломбир, — он протянул ей вафельный рожок. — Потому что ты скучная и предсказуемая.
— Я стабильная и надёжная.
— Одно и то же, только грустнее.
Они пошли по аллее, Мила впереди — уже вся в шоколаде, счастливая. Кира откусила мороженое и подумала, что даже это — просто идти рядом, есть пломбир, смотреть на дочь — раньше казалось чем-то недоступным.
С Галиной Викторовной она познакомилась через месяц после того, как они съехались. Мать Артёма приехала из станицы на обследование — давление, сердце, какие-то капельницы — и осталась ночевать.
— Куда ей на ночь глядя автобусы ловить, — сказал Артём. — Она у нас пару дней побудет.
Пара дней растянулась на неделю. Потом Галина уехала, но через три недели вернулась — новый курс процедур. Потом ещё и ещё. Кира сначала напрягалась, ждала подвоха, но свекровь оказалась… нормальной. Помогала с Милой, варила суп, складывала вещи, не лезла с советами.
— Ты хорошая девочка, — сказала она как-то, когда они вдвоём мыли посуду. — Тебе просто раньше не везло.
Эти слова попали Кире куда-то глубоко, в самое больное место. Она чуть не расплакалась прямо над сковородкой.
Они расписались без пышной свадьбы — Кира не хотела цирка, Артём тоже. Просто ЗАГС, свидетели, ресторан на десять человек. Галина Викторовна плакала, Мила носилась между столами в белом платье, а Кира смотрела на своё отражение в зеркале дамской комнаты и думала: неужели это правда она? Замужем? В семье?
Жили по-прежнему в съёмной однушке. Тесно, денег впритык, но терпимо. Артём работал в автосервисе, Кира тянула смены на ресепшене клиники — медколледж окончила, но в больницу так и не пошла, испугалась ночных дежурств и ответственности за чужие жизни, Мила ходила в сад. Галина приезжала каждый месяц-полтора — капельницы, кардиолог, давление. Спала на раскладушке в углу, готовила завтраки, забирала Милу из садика, когда Кира не успевала.
Артём с девочкой ладил. Подарки, мультики, качели во дворе. Не оформлял отцовство, но Кира и не настаивала — куда торопиться? Они и так семья. Без штампа в графе «отец» как-нибудь проживут.
Телефон в кармане завибрировал. Кира достала, глянула — СМС из администрации: «Напоминаем о необходимости предоставить документы по вашему делу до 15 числа».
Одиннадцать лет. Она стояла в этой очереди одиннадцать лет, с восемнадцати, с самого выпуска из интерната. Давно перестала верить, что что-то сдвинется. А потом месяц назад позвонили и сказали: появился реальный вариант, можно оформить жилищную выплату на покупку квартиры.
— Что там? — Артём заглянул в экран.
— Из администрации. Напоминают про документы.
— А, по квартире? — он кивнул. — Надо сегодня вечером сесть, ещё раз всё посмотреть. Я нашёл пару вариантов двушек.
Кира убрала телефон. Двушки. Он уже неделю смотрел только двушки.
— Может, однушку сначала глянем? Реальнее же.
— Зачем мелочиться? — Артём пожал плечами. — Мы же вместе. Мои доходы тоже пойдут. Оформим в общую собственность — и всё честно.
Мила подбежала, дёрнула Киру за руку:
— Мама, пошли на качели!
Кира улыбнулась дочери, но внутри что-то царапнуло. Общая собственность. Он уже всё решил.
На качелях Мила визжала от восторга, просила раскачать сильнее. Артём толкал её, Кира стояла рядом и смотрела на них — со стороны идеальная картинка. Семья на прогулке. Папа, мама, дочка. Только вот папа не папа.
Домой вернулись к шести. Мила вырубилась в машине, Артём нёс её на руках до подъезда. Кира открывала двери, придерживала лифт, смотрела, как он аккуратно укладывает дочь на кровать. Хороший. Заботливый. Её.
Вечером приехала Галина Викторовна. Без капельниц, без записи к врачу — просто приехала.
— Поздравляю, Кирочка! — она обняла невестку, глаза блестели. — Наконец-то! Столько лет ждала!
За ужином они втроём обсуждали варианты. Артём показывал квартиры, Галина кивала, советовала районы. Кира слушала и чувствовала странное — вроде бы всё правильно, семья же, вместе решают. Но что-то не давало покоя.
— Надо думать не только о себе, — мягко сказала Галина Викторовна. — О будущем Милы тоже. Ей нужна нормальная комната.
— Ты же не одна теперь, — добавил Артём. — Мы семья.
Кира кивала. Конечно, семья. Конечно, вместе.
Следующие дни слились в один. Артём каждый вечер открывал ноутбук, листал объявления, считал метры и этажи. Галина Викторовна осталась на неделю — помогать с Милой, пока они заняты поисками. Кира улыбалась, кивала, соглашалась. А внутри росло что-то непонятное, тянущее.
На работе она рассказала Лене — старшей администраторше, женщине за сорок с тремя разводами и языком как бритва.
— Погоди, — Лена подняла руку. — Это твоя сиротская выплата?
— Ну да.
— И он хочет оформить в общую собственность?
— Ну… да.
Лена посмотрела на неё как на ребёнка.
— Кир, ты серьёзно? Одно дело жить вместе, другое — пускать человека в собственность. Сначала сто раз подумай.
— Да он нормальный, Лен. Не такой.
— Все нормальные. До развода.
Кира отмахнулась. Лена параноик после своих мужей. Артём — другой.
Вечером Галина Викторовна помогала Миле собирать пазл. Кира мыла посуду и услышала, как свекровь говорит по телефону кому-то:
— Да, наконец-то у Тёмы будет свой угол. — Пауза. — Ну, то есть у них, конечно. У них.
Кира замерла с тарелкой в руках.
«У Тёмы». Не «у них». «У Тёмы».
Кира вернулась к посуде, домыла тарелки, вытерла руки. Может, показалось. Может, просто оговорилась. Свекровь же нормальная, столько помогала, столько тепла давала. Нельзя из-за одной фразы всё перечёркивать.
В конце недели хозяйка квартиры, Тамара Петровна, зашла за деньгами. Пока Кира отсчитывала купюры, она вдруг сказала:
— Слушай, смотрю свекровь у вас тут постоянно. Жить переехала что ли?
— Нет-нет, — Кира помотала головой. — Она просто осталась помочь. С ребёнком, пока мы заняты.
— Ну вы хоть съезжать-то не собираетесь? — Тамара Петровна убрала деньги в карман. — А то мне соседка сказала, свекровь твоя обмолвилась — квартиру покупать собираетесь.
Кира замерла с пустыми руками.
— Какая соседка?
— Да Валя с третьего. Они в подъезде разговорились. Твоя-то говорит: наконец своё жильё будет, хватит по чужим углам.
Своё жильё. Хватит по чужим углам. Кира кивнула, закрыла за хозяйкой дверь и долго стояла в коридоре. Галина Викторовна уже соседям рассказывает. Уже планы строит. На квартиру, которой ещё нет.
Ночью она лежала рядом со спящим Артёмом и смотрела в потолок. В голове крутились слова Лены, оговорка Галины Викторовны, разговор с хозяйкой.
«Ты просто не умеешь доверять, — сказала она себе. — Потому что никогда не было кому. Это нормально — семьи так и делают. Вместе покупают жильё. Вместе строят планы. Это нормально.»
Она повернулась на бок и закрыла глаза.
Нормально. Всё нормально.
Через три дня Мила слегла с температурой.
Началось вечером — девочка захныкала, отказалась от ужина, потом Кира потрогала лоб и похолодела. Тридцать восемь и семь. К ночи поднялось до тридцати девяти. Горло красное, нос заложен, глаза блестят.
— Мама, мне плохо…
— Знаю, зайка. Сейчас дам лекарство.
Галина Викторовна как раз была у них — приехала на очередной курс капельниц, осталась ночевать. Она суетилась на кухне, грела молоко с мёдом, давала советы:
— Надо ноги в горчице попарить.
— Нельзя при температуре, — Кира рылась в аптечке в поисках детского сиропа.
— В наше время всегда парили, и ничего.
Кира не стала спорить. Не до того было.
Ночь превратилась в ад. Мила просыпалась каждый час, плакала, просила пить. Кира сбивала температуру, меняла компрессы, укачивала. Артём спал в другом конце комнаты — завтра на работу, ему надо выспаться. Галина Викторовна тоже легла — давление, сердце, нельзя нервничать.
К пяти утра температура наконец спала до тридцати семи и трёх. Мила уснула, разметавшись по подушке, дыхание стало ровнее. Кира сидела на стуле рядом с кроваткой, держала дочку за руку и чувствовала, как наваливается свинцовая усталость. Глаза закрывались сами.
Она не заметила, как отключилась.
Проснулась от голосов. Негромких, но отчётливых — с кухни. Светло, значит утро. Сколько времени? Кира потянулась к телефону — половина восьмого. Мила спала, щёки порозовели, лоб тёплый, но не горячий.
С кухни доносился голос Галины Викторовны:
— …главное, чтобы подписала быстрее. Пока не передумала.
Кира замерла.
— Да подпишет, куда денется, — это Артём. Звук чайника, звон ложки о чашку. — Она же в меня вцепилась, боится потерять.
— Вцепилась — это хорошо. Значит, управляемая.
Кира почувствовала, как холод ползёт по спине. Ноги стали ватными. Она хотела встать — и не смогла.
— Когда подпишет — уже никуда не денется, — продолжала Галина Викторовна. — Общая собственность, всё по закону. А потом я свой дом в станице продам, переедем к вам на первое время. Места хватит, если двушку возьмёте.
— Мам, давай не гони.
— А чего тянуть? Я тебе сколько лет говорила — женись нормально, чтобы с перспективой. Вот и дождались. Квартира сама в руки плывёт.
— Ну, не сама. Я же её столько обхаживал.
— Обхаживал — это мягко сказано. Сколько нервов, сколько времени. Чужого ребёнка терпеть, в парках гулять, мороженое покупать.
— Да Милка нормальная, привык уже.
— Привык он. А я устала ждать, пока её сиротская история наконец принесёт толк. Ну ничего, зато потом заживёте нормально. Квартира будет, место будет — глядишь, и детишек своих нарожаете.
— Мам, ну хватит.
— А что хватит? Милка — хорошая девочка, но своя кровь есть своя кровь.
Кира зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
Сиротская история. Вот что она для них. Не человек, не жена, не мать. История с квартирой в комплекте.
— Ладно, мне на работу, — голос Артёма, шаги, хлопок двери.
Кира сидела на стуле, не шевелясь. В голове было пусто и звонко, как в пустой квартире после переезда. Мила заворочалась, открыла глаза.
— Мама?
— Да, зайка. Я тут.
— А я выздоровела?
— Почти. Полежи ещё немножко.
Кира встала на негнущихся ногах, вышла в коридор. Галина Викторовна стояла у плиты, помешивала кашу.
