Галина Петровна мыла посуду и слышала всё.
Не нарочно — просто кухня в их квартире была устроена так, что вытяжка не работала уже третий год, окно приходилось держать открытым, а Сергей разговаривал по телефону на балконе, который примыкал к кухне с одной стороны. Балконная дверь была чуть приоткрыта. Октябрь, но он не мёрз — ходил в свитере, в тапочках, прижав телефон к уху.
Она домывала сковородку. Та самая сковородка, которую она купила три года назад на свои деньги — тяжёлая, чугунная, хорошая. Сергей тогда сказал, что незачем тратить столько на сковородку, что у них есть нормальная, советская ещё, бабушкина. Она всё равно купила. Теперь он жарил на ней яичницу каждое утро и говорил, что вкус совершенно другой.
— Жена у меня деревянная, дуб дубом просто. Покупателя на её квартиру я уже нашёл, — тихо смеялся в трубку муж.
Галина Петровна поставила сковородку на сушилку. Аккуратно. Взяла следующую тарелку.
— Нет, она не догадывается. Да я и не собираюсь говорить раньше времени. Зачем? Пусть сидит, не рыпается. Документы я уже поднял, смотрел — она там единственный собственник, но мы же в браке, значит, совместно нажитое…
Тарелка была с маленькой трещиной у края. Галина Петровна помнила, когда та треснула — год назад, Сергей уронил её, вытирая. Она не выбросила, потому что жалко, хорошая тарелка, глубокая. Поставила к остальным.
— Да нет, риелтор знакомый, всё чисто. Говорит, можно провернуть быстро. Главное — её подпись. Она подпишет, куда денется. Скажу — налоговый вычет оформляем или что-нибудь такое. Она в этом не разбирается.
Галина Петровна выключила воду.
Вытерла руки о полотенце, которое висело на ручке духовки — льняное, с вышитыми петухами, привезённое из Суздаля шесть лет назад, когда они ещё ездили куда-то вместе.
Вышла в коридор. Надела пальто. Сапоги. Взяла сумку с вешалки.
В сумке лежало всё, что ей было нужно прямо сейчас: кошелёк, телефон, ключи от маминой квартиры.
Та самая квартира. Мамина. Двушка в Черёмушках, которую мама оставила ей три года назад. Не им — ей. Мама, которая никогда особо не любила Сергея, — или просто видела лучше, чем она, — оформила завещание на дочь единолично, без всяких совместных прав. Галина Петровна тогда расстроилась из-за этого: казалось, мама специально делает что-то против семьи, против мужа. Сергей тоже обиделся — надулся на неделю, говорил, что это неуважение.
Теперь она думала о маме с такой острой запоздалой нежностью, что пришлось остановиться в коридоре и несколько секунд просто постоять, глядя на своё отражение в зеркале.
Пятьдесят два года. Тёмные волосы с сединой, которую она давно перестала закрашивать. Серые глаза. Пальто цвета тёмного шоколада, купленное в прошлом году на распродаже.
Нормальная женщина.
Не деревянная.
Она открыла входную дверь и вышла.
***
Нотариус принял её через сорок минут.
Звали его Антон Валерьевич, и был он человеком деловым и немногословным — именно таким, какой был нужен сейчас. Галина Петровна позвонила ему ещё в лифте, пока спускалась вниз: они были знакомы через подругу Риту, он несколько раз помогал ей по маминым делам после смерти, и она знала, что он работает в субботу до трёх.
Было двенадцать сорок пять.
— Галина Петровна, я вас слушаю, — сказал он, когда она вошла в кабинет.
Небольшой кабинет, стеллажи с папками, запах кофе и немного — старой бумаги. За окном шумела улица.
— Мне нужна консультация, — сказала она. — Быстро. У меня есть квартира — наследство от матери. Я единственный собственник. Мы в браке семнадцать лет. Муж хочет её продать и уже нашёл покупателя. Меня не предупреждал. Узнала случайно.
Антон Валерьевич посмотрел на неё. Снял очки. Потёр переносицу.
— Квартира получена в порядке наследования? — уточнил он.
— Да. По завещанию. Три года назад.
— Тогда это ваша личная собственность, — сказал он. — Не совместно нажитое. Статья 36 Семейного кодекса: имущество, полученное в дар или по наследству, не является общим. Муж не имеет на неё никаких прав.
— Он думает иначе.
— Он ошибается, — Антон Валерьевич сказал это без интонации, как факт. — Продать без вашего согласия он не сможет. Ни один добросовестный нотариус не удостоверит такую сделку без вашего личного присутствия. А если он каким-то образом получит вашу подпись обманным путём — это уже статья. Мошенничество.
Галина Петровна кивнула.
— Что мне нужно сделать прямо сейчас?
— Во-первых, убедитесь, что оригиналы документов на квартиру у вас. Свидетельство о праве на наследство, выписка из ЕГРН на ваше имя. Где они?
— Дома, — сказала она. И осеклась. — В ящике стола в спальне.
— Заберите сегодня же. Положите туда, куда у мужа нет доступа. К подруге, в банковскую ячейку — куда угодно.
— Хорошо.
— Во-вторых, — он помолчал, — вы понимаете, что это не только юридический вопрос?
— Понимаю, — сказала Галина Петровна.
— Что вы собираетесь делать?
Она не ответила сразу. Смотрела в окно — там, на улице, шёл человек с рыжей собакой, собака тянула поводок куда-то вбок, к газону, а человек шёл и смотрел в телефон, и они немного не совпадали в своих направлениях.
— Ещё не знаю, — сказала она наконец. — Но сначала заберу документы.
***
Она вернулась домой через два часа.
Сергей сидел перед телевизором с кружкой чая — смотрел какую-то передачу про рыбалку, которые он любил по выходным. Обернулся, когда она вошла.
— Ты куда ходила?
— По делам, — сказала она. Прошла мимо него в спальню.
— Что за дела в субботу?
— Свои.
Она открыла ящик стола. Папка с документами лежала там, где лежала всегда — под стопкой старых журналов. Галина Петровна взяла папку, не торопясь, проверила содержимое: свидетельство о праве на наследство, выписка из ЕГРН, завещание, техпаспорт. Всё на месте.
Сложила папку в сумку.
Вышла в гостиную.
Сергей снова смотрел телевизор. На экране мужчина в оранжевом жилете объяснял что-то про снасти.
— Сергей, — сказала она.
— М? — он не обернулся.
— Посмотри на меня.
Что-то в её голосе заставило его обернуться. Он посмотрел. Увидел её лицо, сумку на плече, пальто — она так и не сняла пальто.
— Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я слышала твой разговор. Сегодня. На балконе.
Он молчал. Что-то в его лице сменилось — она смотрела внимательно и видела: мелькнул испуг, потом что-то вроде расчёта, потом пришло выражение обиженной невинности, которое она знала хорошо.
— Какой разговор? Ты о чём?
— О квартире, — сказала она спокойно. — О покупателе, которого ты уже нашёл. О том, что я дуб дубом и не догадываюсь.
— Галь, ты неправильно поняла…
— Сергей, — перебила она, и в её голосе не было ни раздражения, ни слёз, ни той высокой ноты, которую он умел доводить до истерики за пятнадцать минут. — Не надо. Я была у нотариуса. Квартира — моя личная собственность. Наследство не делится. Ты это, думаю, и сам знаешь.
Он смотрел на неё.
— Документы я забрала, — она приподняла сумку. — Они будут в надёжном месте.
— Галь, подожди, ты что, ты серьёзно? — он встал. — Я просто… это был разговор, просто разговор, я же не…
— Я не хочу сейчас разговаривать, — сказала она. — Мне нужно подумать. Я уйду к Рите на несколько дней.
— К Рите? Да ты с ума сошла? Из-за какого-то телефонного разговора?..
— Из-за семнадцати лет, — сказала Галина Петровна. Тихо, без злости. — До свидания, Сергей.
Она вышла.
***
Рита жила через три остановки на троллейбусе, в старом доме с высокими потолками и кошкой по имени Брошка, которая при виде гостей немедленно уходила под кровать и там сидела, пока гость не приносил ей что-нибудь вкусное.
Галина Петровна купила по дороге пакетик кошачьего лакомства.
— Господи, — сказала Рита, открыв дверь и увидев подругу на пороге — с сумкой, в пальто, с совершенно спокойным лицом. — Заходи немедленно.
Брошка вышла из-под кровати через двадцать минут, съела лакомство с ладони и позволила почесать себя за ухом. Животные чувствуют, когда человеку нужно именно это — тёплое живое существо рядом, которое ничего не требует и ни о чём не спрашивает.
Рита поставила чайник. Достала печенье. Сидела напротив и слушала.
Галина Петровна рассказала всё — коротко, без лишнего. Сковородка, балкон, слова «дуб дубом», нотариус, документы в сумке, его лицо, когда она сказала «я слышала».
— И как ты? — спросила Рита, когда она закончила.
— Нормально, — сказала Галина Петровна. И это было правдой. Странной правдой, но правдой. — Понимаешь, я не плачу. Я ждала, что буду плакать. Но я — нет.
— Потому что ты уже давно знала.
Галина Петровна подумала. Взяла кружку обеими руками.
— Наверное. Не знала вот так — конкретно. Но чувствовала что-то такое. Давно.
— И что теперь?
— Не знаю. Подумаю. У тебя можно пожить несколько дней?
— Сколько нужно, — сказала Рита без паузы.
Брошка перебралась с подоконника на диван, устроилась рядом с Галиной Петровной и заурчала. Это было неожиданно — обычно кошка на диван к гостям не шла. Рита подняла брови, Галина Петровна опустила руку и почесала Брошку за ухом.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Про свою жизнь. Про Антошку, про работу. Что-нибудь обычное.
И Рита рассказала. Про сына, который поступил на заочное и работает теперь в автосервисе и, кажется, нашёл себя. Про огород на даче и про то, что в этом году уродилась тыква неимоверного размера и непонятно теперь, что с ней делать. Про соседку Зинаиду Михайловну, которая завела собаку в восемьдесят лет и эта собака оказалась совершенно счастливым событием для всего подъезда.
Галина Петровна слушала и пила чай, и за окном темнело, и горел торшер в углу, и Брошка мурчала рядом, и было тихо, и было — странным образом — хорошо.
***
Первые три дня телефон разрывался.
Сергей звонил по семь-восемь раз в день. Сначала голос у него был обиженным — он не понимает, как она могла так, это была просто болтовня, он никогда ничего такого не собирался, она неправильно всё поняла. Потом голос стал примирительным — приходи домой, поговорим нормально, нечего дуться. Потом раздражённым — ты взрослая женщина, надо уметь разговаривать, а не убегать.
Галина Петровна отвечала не каждый раз. Когда отвечала, говорила коротко: она думает, ей нужно время, она позвонит сама.
На четвёртый день позвонила его сестра Людмила.
— Галь, ну ты чего, он переживает, приходи уже домой.
— Люда, — сказала Галина Петровна. — Ты знала?
Пауза.
— О чём?
— О квартире. О покупателе.
Пауза была длиннее, чем нужна честному человеку.
— Галь, он мне просто говорил, что вы думаете квартиру продать, что деньги нужны…
— Понятно, — сказала Галина Петровна.
— Ну, он же не плохой человек, просто…
— Люда, я тебя прошу: не звони мне по этому поводу больше. Я сама разберусь.
И она разобралась.
Не в четыре дня, конечно. Не в неделю. Жизнь вообще редко разбирается быстро, особенно когда ей семнадцать лет и в ней столько всего переплетено — общая квартира, общие знакомые, общая история, общие привычки вроде того, что он всегда досаливал суп, а она всегда открывала форточку на ночь, и это было раздражало его, но он терпел.
Галина Петровна позвонила юристу — не нотариусу, а именно юристу по семейным делам, которого нашла через знакомых. Женщина лет сорока, деловая, без лишних слов. Они встретились в небольшом офисе, Галина Петровна принесла папку с документами и изложила ситуацию.
— Квартира чистая, — сказала юрист, просмотрев бумаги. — Наследство, не совместное. Это плюс. Теперь — что вы хотите в итоге?
— Развод, — сказала Галина Петровна. Первый раз произнесла это слово вслух, и оно оказалось не таким тяжёлым, как она ожидала. — И — наша общая квартира. Мы её купили вместе, в браке. Хочу понять, что мне полагается.
— Совместно нажитое делится поровну, если нет брачного договора.
— Нет договора.
— Тогда — половина. Либо продаёте и делите деньги, либо один выкупает долю другого.
Галина Петровна кивнула. Думала.
— Мне не нужна та квартира, — сказала она медленно. — Я лучше буду жить в маминой. Она меньше, но она — моя. Совсем моя.
— Тогда вы можете отказаться от своей доли в обмен на компенсацию, — сказала юрист. — Он выплачивает вам половину рыночной стоимости. Или договариваетесь об имуществе — мебель, машина, что там у вас есть.
— Машина на него записана, но мы её покупали вместе.
— Значит, тоже совместное.
Они говорили ещё час. Галина Петровна записывала в блокнот — аккуратно, как привыкла всю жизнь записывать что-то важное. Юрист отвечала по существу, без жалости и без осуждения — просто факты, цифры, варианты.
Когда она вышла на улицу, был уже вечер. Горели фонари. Шёл мелкий дождь.
Галина Петровна остановилась на крыльце и подняла лицо. Дождь был холодный, октябрьский, почти слепой.
Она стояла так минуту, может быть, больше.
Потом достала телефон и написала Сергею: «Нам нужно встретиться и поговорить. Не дома. Кафе на Садовой, завтра в одиннадцать».
Он ответил через минуту: «Хорошо».
***
Кафе на Садовой было из тех мест, куда приходят не ради еды. Деревянные столики, окна в пол, запах кофе и корицы. Галина Петровна пришла на десять минут раньше, выбрала столик у окна, заказала латте. Смотрела на улицу — там люди шли с зонтами, и было что-то успокоительное в этом обычном утреннем движении.
Сергей пришёл вовремя. Она не видела его восемь дней. Он выглядел уставшим — мешки под глазами, не побрит. Сел напротив, не снимая куртки.
— Холодно, — сказал он.
— Да, — согласилась она.
Официант принёс кофе. Сергей заказал американо.
Они помолчали.
— Галь, — начал он. — Я хочу объяснить…
— Сергей, — перебила она. Без резкости, просто чтобы направить разговор в нужную сторону. — Я не приехала, чтобы ты объяснял. Я приехала, чтобы договориться. По-человечески, без суда, если это возможно.
Он посмотрел на неё.
— О чём договориться?
— О разводе, — сказала Галина Петровна. — И о разделе имущества.
Что-то прошло по его лицу — несколько выражений сразу, быстро. Она смотрела и не отводила взгляд.
— Ты серьёзно.
— Совершенно серьёзно.
— Галь, это же… из-за одного разговора? Который ты к тому же неправильно…
— Я правильно поняла, — сказала она спокойно. — И дело не в одном разговоре. Ты это тоже знаешь.
Он замолчал.
За окном шла женщина с большой клетчатой сумкой и маленькой собакой на поводке. Собака останавливалась у каждого столба.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— Наша квартира — пополам. Я отказываюсь от своей доли в обмен на компенсацию. Половину рыночной стоимости. Оценщика вызовем вместе. Машина тоже — либо продаём и делим, либо ты выплачиваешь мне половину. Больше мне ничего не нужно.
— Это большие деньги, — сказал он.
— Я знаю.
— Где я возьму такие деньги?
— Это не мой вопрос, Сергей. Ты мог бы взять кредит. Или — продай квартиру, купи что-нибудь меньше. Или раздели вырученное честно.
— Честно, — повторил он с какой-то горечью.
— Именно.
Она пила кофе. Он смотрел в стол.
— Мы могли бы попробовать, — сказал он тихо. — Поговорить нормально, что-то исправить. Семнадцать лет — это не…
— Сергей, — сказала она. — Я слышала, как ты называл меня деревянной. Как смеялся в трубку. Как говорил, что я не догадаюсь. Это не было злостью, не было ссорой — это было… обычным. Как будто ты давно так думаешь.
Он не ответил.
— Может, и думаешь, — сказала она без обиды. — Это твоё право. Но я не хочу жить с человеком, который так про меня думает. И я не хочу подписывать документы, не читая, и не хочу, чтобы про меня решали без меня. Ни ты, никто другой.
Он сидел очень тихо.
— Ты сильно изменилась, — сказал он наконец.
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Ты просто не смотрел.
***
Они договорились.
Не сразу — это заняло ещё три встречи, вызов оценщика, несколько звонков юристу с обеих сторон и один разговор на повышенных тонах, после которого она вышла из кафе, дошла до ближайшей скамейки, посидела там десять минут, глядя на голубей, и вернулась.
Договорились: он выплачивает ей компенсацию за долю в квартире — не сразу, частями, через банк, официально. Машина уходит ему, он доплачивает разницу. Мебель — что хочет, берёт она, остальное ему.
Из мебели она взяла немного: кресло, которое привезла ещё из маминой квартиры. Торшер, который выбрала сама восемь лет назад. Несколько книг. И чугунную сковородку.
Грузчики уложились за два часа.
***
Мамина квартира пахла немного нежилым — так пахнут все квартиры, в которых долго никто не живёт. Галина Петровна открыла окна, несмотря на ноябрь. Прошлась по комнатам. Потрогала мамины занавески на кухне — белые, с мелким голубым рисунком, чуть выцветшие. Надо бы поменять. Или не надо — пусть пока.
Поставила кресло у окна. Включила торшер.
Брошка, которую Рита разрешила взять «временно, пока не устроишься» — а они обе знали, что это навсегда, — вышла из переноски, обошла всю квартиру по периметру, понюхала всё, что можно понюхать, и устроилась на кресле.
— Слезь, — сказала Галина Петровна.
Брошка посмотрела на неё и не слезла.
— Ладно, — согласилась она.
Она поставила чайник. Пока закипал, стояла у окна — глядела, как горят огни на той стороне улицы, как идут машины, как кто-то внизу выгуливает собаку. Всё обычное, всё как всегда.
Телефон звякнул. Подруга Рита написала: «Как ты там?»
Галина Петровна написала в ответ: «Чай пью. Кошка заняла кресло. Нормально».
Рита прислала смеющийся смайл и сердечко.
Чайник закипел.
Она достала кружку — обычную, белую, без надписей, взятую из маминого шкафа. Заварила чай — мамину заварку, которая ещё оставалась в жестяной банке с нарисованным слоном. Мама любила крепкий, Галина Петровна тоже.
Села у окна, рядом с Брошкой — та покосилась, но двигаться не стала. Галина Петровна положила руку рядом, и кошка ткнулась в неё носом.
За окном шёл вечер. Обычный, ноябрьский.
И всё, что было нужно прямо сейчас, — было: горячий чай, тёплая кошка, окно с огнями, тишина, которая была её собственной тишиной, а не чужой.
Дуб дубом.
Ну и пусть.
***
Декабрь пришёл рано и сразу — с морозом, с коротким днём, с тем особым запахом, который бывает только в начале зимы: немного снега, немного дыма, немного чего-то ещё, безымянного, что всегда чуть сжимает сердце и напоминает детство.
Галина Петровна любила декабрь. Это было одно из тех небольших знаний о себе, которые обнаруживаются только когда начинаешь жить одна: что любишь декабрь, что лучше спишь с приоткрытой форточкой, что утром тебе не нужно разговаривать — можно выпить кофе в тишине и это будет лучшее начало дня.
Коллеги на новой работе оказались тактичными людьми. Никто не лез с вопросами — в первый день главный бухгалтер Светлана Николаевна, женщина лет пятидесяти пяти, с пышными крашеными волосами и очень прямой спиной, сказала просто: «Вы быстро всё поймёте, у нас тут не страшно». И оказалась права — не страшно. Галина Петровна разобралась с программой за неделю, с остальным — за две. К концу января она уже чувствовала себя там как надо: не как гость, но и не как мебель — как человек на своём месте.
Иногда после работы она заходила в магазин неподалёку — тот самый, где продавали хороший кофе на развес. Покупала немного, выбирала долго, нюхала разные сорта. Продавец, молодой парень с серьгой в ухе, начал её узнавать и иногда советовал что-то новое: «Вот этот эфиопский попробуйте, недавно привезли, интересный».
Маленькая жизнь. Но своя.
По субботам она убиралась. Мамина квартира была небольшой, и уборка занимала от силы два часа — но она делала её неторопливо, без спешки: протирала мамины полки, переставляла мамины чашки в шкафчике, находила иногда что-то, чего раньше не замечала. В ноябре нашла в ящике трюмо старую фотографию — мама молодая, лет тридцати, в светлом платье, смеётся, смотрит куда-то мимо камеры. Галина Петровна долго держала фотографию в руках.
Поставила на подоконник, прислонив к цветочному горшку с геранью — герань тоже была мамина, пережила два года без хозяйки и теперь, кажется, радовалась регулярному поливу.
— Мам, — сказала она вслух. Просто так. Брошка подняла голову с кресла и посмотрела на неё.
Галина Петровна улыбнулась — кошке, маме на фотографии, декабрьскому окну.
***
В январе позвонила Людмила, сестра Сергея. Галина Петровна уже решила было не брать трубку, но потом подумала — Людмила ей лично ничего плохого не сделала, просто брат у неё такой. И взяла.
— Галь, привет, — сказала Людмила осторожно. — Как ты?
— Хорошо, — сказала Галина Петровна.
— Слышала, ты работу новую нашла?
— Да.
— Это хорошо. Правда, хорошо, — в голосе Людмилы было что-то искреннее, и Галина Петровна это услышала. — Я вот что звоню… Ты обиделась на меня тогда? Когда я про Серёжу говорила?
— Не обиделась, — сказала Галина Петровна. — Поняла тебя. Он брат.
— Да, — Людмила помолчала. — Знаешь, я ему тогда сказала. Уже после. Что он дурак. Что так нельзя. Он не особо прислушался, но я сказала.
— Спасибо, Люда.
— Ты… если хочешь — давай иногда встречаться. Просто так, выпить кофе. Мы же восемнадцать лет знакомы.
Галина Петровна думала секунду.
— Давай, — сказала она. — Только не сейчас. Может, весной.
— Весной хорошо, — согласилась Людмила. — Ты звони.
— Позвоню.
Она убрала телефон и подумала, что это тоже часть взрослой жизни — умение отличать людей, которые были рядом с ситуацией, от людей, которые сами были ситуацией. Людмила была просто рядом. Это другое.
***
В марте, когда снег уже почти сошёл и двор был покрыт мокрыми прошлогодними листьями, она столкнулась с Сергеем у магазина рядом с его домом — она ехала мимо, зашла за хлебом.
Он выходил из магазина, она входила. Они остановились на секунду.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — сказала она.
— Как ты?
— Хорошо. Ты?
— Тоже, — он помолчал. — Ты хорошо выглядишь.
— Спасибо.
Она вошла в магазин. Взяла хлеб. Стояла на кассе и думала о том, что нужно заехать к Рите в воскресенье — та собирала компанию смотреть кино, что-то новое, французское, про женщину, которая уходит от мужа и открывает пекарню. Рита говорила: «Там так всё понятно снято, что смеёшься и плачешь одновременно».
На кассе стояла молодая девушка — лет двадцати, с розовыми наушниками на шее, она пробивала товары и что-то мурлыкала себе под нос.
Галина Петровна расплатилась. Вышла на улицу.
Сергея уже не было.
Она шла к машине — к своей машине, небольшой корейской, купленной в январе на часть компенсации, — и думала о том, что в воскресенье надо приехать к Рите пораньше, помочь накрыть стол. И что Брошка утром вела себя странно — сидела у входной двери и пела что-то себе на кошачьем языке, надо бы сводить к ветеринару для плановой проверки. И что завтра первый рабочий день на новом месте — она нашла работу в конце января, бухгалтером в небольшую компанию, и там оказались хорошие люди, и кабинет был маленький, но с окном на парк.
Деревянная, значит.
Она улыбнулась. Сама себе, просто так.
Вспомнила, как мама иногда говорила: «Галечка, дерево — это хорошо. Дерево гнётся и не ломается. Это камень ломается». Мама вообще говорила много такого, что тогда казалось просто словами, а теперь постепенно становилось понятным — не умом, а каким-то другим местом, которое находится где-то между сердцем и ключицей.
Она вышла из магазина с хлебом. На секунду остановилась. Взяла ещё апельсины — три штуки, ярко-оранжевых, хорошо пахнущих прямо через кожуру. Брошка к апельсинам не притронется — кошки не едят цитрусовые, — но запах в квартире от них был такой живой, такой весенний, что она покупала их теперь каждую неделю. Просто так. Потому что нравится.
Маленькие удовольствия. Это, оказывается, и есть жизнь — вот эти апельсины, вот этот кофе в зёрнах от парня с серьгой в ухе, вот Брошка на кресле, вот кино с Ритой в воскресенье. Французское кино про женщину с пекарней. И первые подснежники во дворе, которые она заметила сегодня утром по дороге на парковку — три штуки, бледные, невозможные, прямо сквозь последний грязный снег.
Села в машину. Завела двигатель.
В квартире было тепло. Брошка встретила её у двери — что-то новое, приобретённое за зиму: раньше кошка вставала только ради еды, теперь иногда встречала. Галина Петровна поставила пакет, подняла кошку — та не вырывалась, только смотрела с достоинством, — и постояла так секунду посреди коридора.
За окном светлело. По-мартовски, осторожно, но всё-таки — светлело.
Она поставила чайник. Включила радио тихо, фоном. Шла какая-то старая песня, которую она помнила с детства, но не помнила откуда. Просто помнила — и всё.
Этого было достаточно.
