— Папа, а почему мама спит на холодном полу в коридоре? — громко спросил Матвей.
Сын стоял в дверях детской, прижимая к животу облезлого пластмассового робота. В прихожей пахло дешёвым пивом, солёной рыбой и чем-то острым, от чего у меня в носу предательски зачесалось. Я лежала щекой на жёстком ворсе коврика. Ворс был колючий, пах пылью и старой обувью, но мне было всё равно. Мои ноги в тяжёлых ботинках с железным подноском весили по тонне каждая. На складе сегодня была инвентаризация металлопроката. Одиннадцать часов на ногах. Тоннаж, накладные, сверка артикулов. Арматура, швеллеры, балки. Я видела их даже с закрытыми глазами — бесконечные ряды серого холодного железа.
— Жанка, ну ты чего, в натуре? — Голос Глеба донёсся из кухни вместе с раскатистым хохотом Павла. — Вставай, кончай цирк. Мужики пришли, а у нас из закуски только вобла вяленая. Матвей, иди в комнату, мама просто… это… йогу пробует. Новую. Позу «уставшего логиста».
Я слышала, как отодвинулся стул. Шаги Глеба были тяжёлыми, уверенными. Он не разулся, судя по звуку — шлёпал домашними тапками прямо по кафелю, который я мыла в воскресенье. В прихожей зажёгся свет. Лампа ударила по векам, заставляя зажмуриться ещё сильнее.
— Вставай, Жан. Пашка с Денисом зашли. Мы на полчаса, чисто посидеть. Чо ты разлеглась? Люди подумают, что я тебя дома бью или голодом морю.
Я не шевелилась. Моя правая рука всё ещё сжимала керамическую подставку под кружку — «Best Boss». Подарок Сёмы, моего помощника со склада. Он подарил её сегодня в обед, когда я в третий раз за утро пересчитывала партию восьмимиллиметровой катанки. Я так и привезла её в сумке, а когда открывала дверь, она выпала. Я потянулась поднять и поняла, что больше не могу. Просто не могу совершить ни одного вертикального движения.
— Жанна Валерьевна, ну хватит, — Глеб наклонился, я почувствовала запах перегара и луковых чипсов. — Пацаны ржут. Ты как бомж у вокзала. Давай, душ, халат и сообрази там чего-нибудь. Пельмени хотя бы свари. С маслом, с уксусом, как ты умеешь.
Он потянул меня за плечо. Пальцы впились в ткань пуховика. В голове промелькнула мысль о пятитонном кране на складе. Вот бы он сейчас зацепил меня стропами и просто перенёс на кровать.
— Я не могу, Глеб, — прошептала я. Голос был сухим, как наждачка. — У меня спина. И ноги. Я с восьми утра.
— Все работают, Жан. Я тоже не в шезлонге лежал. Вставай. Перед мужиками неудобно.
Из кухни высунулся Павел. Его лицо, круглое и красное, лоснилось от удовольствия.
— Опа! Жанна Валерьевна, почтение! А что это мы в горизонтальном положении? Землю слушаем? Магнитка гудит, да? Глеб, ты смотри, какая у тебя жена эзотерическая.
Он заржал. Денис, сидевший глубже в кухне, что-то добавил, и они снова зашлись в приступе этого бессмысленного, сытого хохота.
— Пап, а маме больно? — Матвей всё ещё стоял в дверях. Он не уходил.
— Маме весело, Матвей! — Глеб резко дёрнул меня вверх. — Мама у нас просто актриса погорелого театра. Вставай, говорю!
Меня подняли. Мир качнулся. Ботинки чиркнули по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Я ухватилась за край обувницы. Той самой, новой, которую Глеб купил на прошлой неделе, не спросив меня, и теперь она выпирала в узком коридоре, мешая всем проходить.
— Иди, — шепнул он мне на ухо, прижимая к себе слишком крепко. — Умойся. Сделай лицо нормальное. Пять минут — и ждём на кухне.
Он подтолкнул меня в сторону ванны. Я шла, держась за стены. Ладони ощущали прохладу обоев. В зеркале на меня смотрело чудовище. Серое лицо, глаза ввалились, на щеке — красный след от ворса коврика. На воротнике куртки осела металлическая пыль. Она пахла специфически — гарью и холодом.
В кухне снова загремели тарелки. Глеб что-то рассказывал про «смену декораций». Я открыла кран. Вода была ледяной. Я смотрела на свои руки — костяшки пальцев покраснели, кожа потрескалась от ветра и постоянного контакта с бумагами и металлом.
— Ну где она там? — донёсся голос Дениса. — Глеб, ты говорил, у тебя жена — мировая женщина. А она у тебя, кажется, сломалась. По гарантии сдать не пробовал?
Снова хохот. Громкий, хрустящий, как пакет с чипсами. Я выключила воду. Тишина не наступила. В ушах всё ещё звенел лязг арматуры.
Я вышла из ванны. Глеб уже стоял в дверях, нетерпеливо постукивая пальцами по косяку.
— Ну? Давай, Жан. Мы ждём.
Я пошла на кухню. Не потому, что хотела. Просто по инерции. Как вагонетка, которую толкнули, и она катится, пока не врежется в тупик.
На столе стояла открытая бутылка, три стопки и тарелка с останками воблы. Чешуя блестела под лампой, как маленькие монетки. Павел и Денис сидели, развалившись на моих новых стульях с велюровой обивкой. Павел вертел в руках ту самую подставку «Best Boss».
— Глеб, глянь, а Жанна-то у нас — Босс! — Павел подмигнул мне. — Лучший босс в Магнитогорске. Ну что, босс, командуй парадом. Где пельмени? Где огурчики? Мы ж с голодного края приехали.
Я подошла к холодильнику. Каждый шаг отзывался в пояснице резким уколом. Глеб сел на своё место и демонстративно посмотрел на часы.
— Жан, двадцать минут восьмого. Мы к восьми закончим, Пашке ещё жену из аэропорта забирать.
Я открыла морозилку. Пакет с пельменями заиндевел. Я вытащила его, и он показался мне неподъёмным. Пальцы не слушались. Я положила пакет на столешницу. Взяла нож, чтобы вскрыть упаковку.
Рука дрогнула. Нож соскользнул с пластика и с глухим стуком упал на пол, пролетев в паре сантиметров от ноги Павла.
— Воу! Босс бушует! — Павел отпрянул, картинно вскинув руки. — Глеб, у тебя жена холодным оружием разбрасывается. Это за воблу месть?
Глеб нахмурился. Его лицо стало багровым.
— Жанна, ты что, специально? Подними нож.
Я стояла и смотрела на нож. Обычный кухонный нож с пластиковой ручкой. Он лежал на линолеуме, и мне казалось, что между мной и ним — пропасть. Если я сейчас наклонюсь, я больше не поднимусь. Никогда.
— Жанна! — Глеб повысил голос. — Я кому сказал?
— Подними сам, — сказала я. Тишина на кухне стала густой, как мазут. Павел перестал жевать. Денис замер со стопкой в руке.
— Что ты сказала? — Глеб медленно встал. Он был выше меня на голову, шире в плечах. — Повтори.
— Подними сам, Глеб. И свари пельмени сам. И гостей своих корми сам. Я — всё.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Э, слышь! — Глеб кинулся за мной, перехватив в коридоре. — Ты берега попутала? При людях меня позоришь? Ты что, переработала больше всех? У тебя работа — бумажки перекладывать!
— Семьсот тонн балки, Глеб, — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — За один день. Руками я их не носила, но я каждую видела. Каждую считала. В минус двенадцать. На сквозняке.
— Да мне плевать на твои балки! У меня друзья в доме! Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты ведёшь себя как истеричка.
— Я веду себя как человек, который хочет спать.
Я попыталась пройти мимо него в спальню, но он преградил путь.
— Нет, ты сейчас пойдёшь и всё сделаешь. Чтобы Пашка не думал, что я у тебя под каблуком. Сделай лицо, Жанна. Ты же мудрая женщина. Всегда такой была.
— Была, — согласилась я. — Больше не буду. Сил на мудрость не осталось.
Глеб схватил меня за локоть. Хватка была болезненной.
— Ты никуда не пойдёшь, пока не извинишься.
Из кухни донёсся голос Павла:
— Глеб, забей, мы пойдём, наверное. Атмосфера что-то не располагает.
— Сидите! — рявкнул Глеб. — Жанна сейчас всё исправит.
В этот момент из детской снова вышел Матвей. Он подошёл ко мне и потянул за край куртки, которую я так и не сняла.
— Мам, а почему папа на тебя кричит? Ты опять на полу ляжешь?
Глеб на секунду ослабил хватку. Этой секунды мне хватило, чтобы вырвать руку. Я не стала ничего говорить. Не стала кричать. Я просто зашла в нашу спальню и повернула защёлку на двери. Щёлк.
Звук был маленьким, сухим. Но за ним последовала абсолютная тишина внутри комнаты. Я стояла в темноте. Окно выходило во двор, где светили редкие фонари и падал мелкий, колючий снег.
— Жанна! Открой сейчас же! — Глеб ударил кулаком в дверь. Дверь содрогнулась, но выдержала. — Ты слышишь меня? Это моя квартира тоже!
— Иди к друзьям, Глеб, — громко сказала я, опускаясь на кровать прямо в куртке и ботинках. — Квартира твоя. Кухня твоя. Плита твоя. Вари пельмени.
Он ещё несколько раз ударил в дверь. Выкрикнул что-то про «неблагодарную». Потом я услышала, как он вернулся на кухню. Голоса стали тише. Слышно было, как задвигались стулья. Потом хлопнула входная дверь. Один раз, второй. Мужики ушли.
Я лежала на покрывале. Тело гудело. Ноги горели. Но впервые за день я была в горизонтальном положении и никто не пытался меня поднять.
Я проснулась в четыре утра от того, что в комнате было слишком холодно. Я так и проспала всё это время в пуховике. Спина отозвалась резкой болью, когда я попыталась сесть. В квартире было тихо. Только в коридоре тускло светил ночник.
Я вышла из спальни. В прихожей всё так же стояла новая обувница, о которую я вчера споткнулась. На полу валялся пакет с пельменями — Глеб его так и не убрал. Пластик оттаял, пельмени внутри слиплись в один бесформенный ком теста и мяса.
На кухне царил хаос. Пустая бутылка стояла посреди стола, вокруг неё — чешуя воблы и грязные стопки. Сковородка на плите была залита водой, в которой плавали ошмётки чего-то жирного. Видимо, Глеб всё-таки пытался что-то приготовить сам.
Я прошла к окну. Магнитогорск спал, укрытый серым одеялом смога. Вдалеке виднелись огни комбината — огромный, вечно живой организм, который никогда не устаёт. В отличие от меня.
Глеб спал в гостиной на диване. Он даже не разделся, только скинул тапки. Его лицо во сне казалось обиженным, губы были капризно сжаты. На журнальном столике рядом с ним лежала та самая керамическая подставка «Best Boss». Она была расколота пополам. Видимо, он её уронил или швырнул в сердцах.
Я посмотрела на две половинки. На одной осталось слово «Best», на другой — «Boss».
Я не почувствовала ни злости, ни желания устроить скандал. Просто взяла веник и совок, смела осколки и высыпала их в мусорное ведро. Пакет с пельменями отправился туда же.
Утром, когда зазвенел будильник, Глеб проснулся первым. Он пришёл на кухню, когда я пила кофе. Он молчал. Хлопнул дверцей холодильника.
— Кофе будешь? — спросила я, не оборачиваясь.
— Обойдусь, — буркнул он. — Сама пей. Героиня труда.
Он ушёл в ванную, громко хлопнув дверью. Потом долго гремел там чем-то, искал свои вещи, ворчал. Обычно в это время я уже жарила яичницу, собирала ему ланч-бокс и напоминала Матвею про садик. Сегодня я просто сидела и смотрела в чашку.
Матвей выбежал из комнаты, заспанный и лохматый.
— Мам, а мы сегодня пойдём в садик?
— Пойдём, котик. Только сначала умойся.
Глеб вышел из ванны, уже одетый. Он всё ещё не смотрел на меня.
— Ключи от машины где? — спросил он резким тоном.
— Там, где ты их положил вчера. Наверное, в прихожей.
Он ушёл искать ключи. Из коридора донеслось раздражённое сопение. Он нашёл их на полу, под той самой обувницей.
— Я сегодня задержусь, — сказал он, стоя в дверях. — У нас на работе завал. Не жди. И ужин… сама как-нибудь.
— Хорошо, — ответила я.
Он помедлил. Видимо, ждал, что я начну извиняться или хотя бы спрошу, что случилось на работе. Я не спросила. Я просто допила кофе.
Глеб ушёл, так и не закрыв до конца дверь в большой шкаф.
Днём мне позвонил Сёма со склада.
— Жанна Валерьевна, тут арматуру двенадцатую привезли, три вагона. Будем принимать или на завтра оставим? Вы как себя чувствуете?
— Будем принимать, Сём. Я сейчас буду.
Я положила трубку. Мои руки всё ещё были сухими и в мелких трещинах, но спина болела чуть меньше. На столе в кухне осталась только чистая чашка.
Вечером я забрала Матвея из сада. Мы зашли в магазин, купили его любимые сосиски и йогурт. Дома было тихо. Глеб действительно не пришёл вовремя. В девять вечера он прислал сообщение: «Буду поздно. Ужинай сама».
Я не ответила. Покормила сына, почитала ему книжку и уложила спать. Сама села на диван. В прихожей было пусто. Я наконец-то переставила эту дурацкую обувницу так, чтобы она не мешала проходу. Пришлось попыхтеть, она была тяжёлой, но я справилась.
Глеб пришёл около одиннадцати. Он зашёл тихо, стараясь не шуметь. Прошёл на кухню, заглянул в кастрюли. Там было пусто.
Я сидела в кресле в темноте. Он не заметил меня сначала, вздрогнул, когда увидел.
— Чего не спишь? — спросил он.
— Жду.
— Чего? Извинений? Жан, я вчера тоже… погорячился. Но ты сама виновата. Нельзя так с мужиками.
— Я не извинений жду, Глеб.
— А чего?
Я встала. Подошла к нему. Он пах улицей и табаком.
— Я просто поняла, что сосиски варить гораздо быстрее, чем пельмени. Матвею понравилось.
Я прошла мимо него в спальню. Он остался стоять на кухне перед пустой плитой. В раковине сиротливо лежала моя кофейная чашка.
Где он сейчас — у мамы или уже у неё?
