– Серёг, давай заходи. Это вот наша Танюха, наш универсальный солдат. Без неё стол не соберётся.
Брат мужа стоял в дверях кухни. Я закатывала тринадцатый голубец, не оборачиваясь. Сергей покашлял – ему, я думаю, и самому было неловко.
– Тань. Здарова.
– Здравствуй, Серёжа. Иди пока в зал, у меня плита.
Я не отрывалась от голубцов, потому что если бы оторвалась – не успела бы к семи. Мне сорок семь. Я готовила к юбилею мужа с шести утра. Шесть с половиной часов на ногах: двадцать пять голубцов, плов на четыре килограмма риса, две запечённые скумбрии, оливье в трёхлитровом тазу, селёдка в четырёх формах, тарталетки с печенью трески, мясная нарезка, сырная нарезка, овощная нарезка. Спина не разгибается с обеда. На правом запястье – ожог от сковороды, я даже не помню, как обожглась. На балконе охлаждается компот из сухофруктов, который я делала вчера за полночь.
Андрею пятьдесят – круглая дата, юбилей. Он готовился к этому месяц. Заказал тамаду, договорился с племянником про колонку, распечатал на работе грамоту самому себе, А3 в рамке – «Лучшему директору от трудового коллектива». Не заказал он только стол.
– Зачем нам ресторан, Танюх. Ты любого ресторана сто очков дашь.
Я согласилась сама. Сказала: «Конечно. Это же твой юбилей».
Сергей не пошёл в зал. Постоял ещё минуту.
– Тань. Помочь чем-нибудь?
Я обернулась. Сергей у меня хороший, тихий, мне его всегда было жаль – он на пять лет младше Андрея и всю жизнь живёт в его тени.
– Серёж. Тарелки достань из верхнего шкафа. По двадцать пять.
Он достал. Поставил стопкой на стол. Ушёл.
К семи стол был накрыт. На двадцать пять человек не хватило стульев – принесли два с балкона и пуфик из прихожей. Свекровь моя, Зинаида Петровна, в новой блузке. Сергей с Оксаной. Племянник Артём с девушкой. Партнёры по магазину – Витя с супругой, Костя с супругой. Лена, моя школьная подруга – её я сама позвала, чтобы был хоть один человек, с кем можно перекинуться парой слов. Несколько коллег Андрея с автобазы, где он подрабатывает на грузовике в выходные. Мама, Валентина Сергеевна, семьдесят три года, приехала через весь город на маршрутке – я ей такси предложила, она отказалась. Сын Кирилл, двенадцать лет, сидел в углу с телефоном. Дочь Полина не приехала – она в Москве, сессия. Полина с отцом не разговаривает с прошлого Нового года, после одной его «шутки» про её джинсы.
Я в фартуке. Только успела снять косынку.
Я подавала горячее, меняла салаты, носила пустые тарелки. Андрей сидел во главе и принимал поздравления. Через час он позвал, не вставая:
– Тань, а лимончик принеси к чаю. Только тонко порежь.
Я несла стопку грязных тарелок. Поставила их на угол стола. И впервые за двадцать лет села на свой стул – не пустой, на мой, который мне давно никто, кроме меня, не оставлял свободным.
– Андрюш. У тебя руки есть. Холодильник в двух шагах.
Тишина – на полсекунды. Сергей замер с вилкой. Костя гыкнул, но негромко. Свекровь приподняла брови. Андрей улыбнулся – широко, как улыбаются хозяева на чужих фотографиях.
– Ого. У жены сегодня настроение. Танюх, ты понимаешь, у меня гости, мне неудобно вставать.
– Тогда Артём порежет. У Артёма тоже руки.
Артём, племянник, неловко поднялся, пошёл к холодильнику. Андрей хохотнул в стакан.
Через пять минут поднял рюмку.
– Дорогие мои. Я хочу сказать тост.
Я слушала вполуха. Я знала этот тост наизусть – он каждый юбилей говорит примерно одно и то же. Жизнь, путь, благодарю всех. Я машинально вытерла руки о фартук, поправила тарелку с селёдкой – в неё кто-то уже залез вилкой. И тут Андрей сказал:
– И отдельный тост хочу поднять. За главного человека этого вечера. За мою Таньку. Восемь лет в моём бизнесе – без зарплаты, без отпуска, без больничных. И при этом – повар, прачка, шофёр, секретарь и бухгалтер. Бухгалтер бесплатный, заметьте! Жена-универсал, я бы её сам себя орденом наградил. Лучшая работница без ставки!
Смех. Сергей похлопал. Зинаида Петровна одобрительно кивнула. Костя гыкнул – «вот это жена!». Лена опустила глаза в тарелку. Мама поставила рюмку на стол, не выпив.
– Танюх, чокнемся!
Я подняла стакан с морсом – я в этот вечер не пила, голова кружилась от усталости. Чокнулась. Села обратно. Кирилл в углу посмотрел на меня и вышел в свою комнату, не дослушав.
В голове у меня шёл подсчёт. Не специально. Сам собой.
Восемь лет в магазине стройматериалов «Сапфир» – это название Андрея, у него ООО. Должность моя: нет. Зарплата: нет. Оформление: нет. Часы – с девяти до семи в будни, плюс инвентаризации по субботам. Я веду первичку, выставляю счета, разговариваю с поставщиками, делаю сверки, готовлю отчётность для бухгалтера на аутсорсе. Если бы магазин нанимал такого человека – сорок пять тысяч в Туле минимум.
Восемь лет по сорок пять – четыре миллиона триста двадцать тысяч.
Это плюс к шести с половиной часам сегодня. Плюс к субботнему обеду для свекрови, когда она приезжает. Плюс к шинам, которые я каждую осень и весну отвожу в шиномонтаж сама – у Андрея «дело», некогда. Плюс к одному кредиту, о котором я в этот момент вспомнила.
Я посчитала и не заплакала. Я наоборот – успокоилась.
Это было четыре года назад. Тоже в марте.
Мама поскользнулась во дворе своего дома, упала на руку, сломала плечо со смещением. В тульской больнице сказали:
– По ОМС поставим в очередь, через два месяца.
Через два месяца плечо срастётся неправильно, и мама руку толком не поднимет. Платная операция – сто тридцать тысяч, в той же больнице, в платном крыле, на следующий день.
Я приехала к маме в одиннадцать вечера, переночевала у неё, утром мы поехали в больницу. Села в коридоре. Позвонила Андрею.
– Андрюш. У мамы перелом. Платная сто тридцать. У нас на счёте бизнеса триста, я по бухгалтерии видела вчера, мы получили оплату от «Стройдвора». Можем взять?
Он помолчал.
– Тань. Это деньги под закупку. Я уже договорился, в среду оплачиваю поставку гипсокартона на Можайское. Если я сейчас сниму – сорву поставку. Подожди две недели.
– Через две недели мама будет с криво сросшимся плечом. Андрюш, ей сегодня надо.
– Тань. Бизнес.
– Я понимаю. Я в этом бизнесе шесть часов в день сижу.
– Ну вот и понимаешь. Возьми кредит, я тебе верну с премии в апреле. Мне всё равно тыщ сто пятьдесят с премии падёт.
– Ладно.
– Целую.
Я взяла потребительский в «Альфе» – сто пятьдесят тысяч под двадцать четыре процента. Сто тридцать на операцию, двадцать на лекарства, такси, расходники. Платила сама из «своих» – тех, что Андрей мне давал на хозяйство, тысяч по двадцать пять в месяц. Премию в апреле он не вернул. В мае – «вложил в закупку». В августе – «Тань, ну сколько можно об этих ста пятидесяти, я тебе вон джинсы купил, ты же спасибо не сказала».
Я гасила почти три года. Закрыла в феврале прошлого года. Больше с ним про этот кредит не говорила.
Маме сделали операцию. Она встала. Через полгода нянчила Кирилла на каникулах.
Я тогда не ушла. Я сама себе объяснила: бизнес, обороты. Андрей же не отказал – дал стратегию. Я нашла слово «стратегия» и за него уцепилась. Иначе пришлось бы посмотреть на всю картину сразу. А я не могла. У меня была пятнадцатилетняя Полина, восьмилетний Кирилл, мама после операции и магазин, который надо было вести.
Я положила картину в шкаф и заперла дверь. Сегодня на юбилее Андрей сам её открыл. Своим тостом.
К одиннадцати гости стали расходиться. Сергей уехал первым – ему завтра в рейс. Витя с Костей хорошо набрались, Оксана увела мужа под руку. Свекровь ушла в гостевую комнату спать. Лена задержалась. Помогла мне отнести грязные тарелки на кухню.
Мы остались вдвоём у раковины. Лена включила воду. Сказала тихо:
– Тань. Я тебя такой не видела раньше.
– Какой?
– Тихой. У тебя всегда глаза блестят, когда тебя задевают. А сейчас – нет. У тебя сейчас глаза как у человека, который уже посчитал.
– Лен.
– Тань, слушай. У меня двоюродная Маринка, в Москве, занимается семейным правом. Раздел имущества, доли в бизнесе. Я тебе сейчас скину её номер в мессенджер. На всякий случай. Надумаешь – позвонишь. Не надумаешь – не позвонишь. Просто пусть будет.
Я кивнула. Лена обняла меня одной рукой, другой включила посудомойку, и пошла прощаться. На выходе обернулась:
– Тань. Восемь лет – это много. Имущество в браке делится. И бизнес тоже.
– Я знаю.
Она ушла. Я осталась у раковины, в фартуке, перед двадцатью пятью грязными тарелками.
Андрей зашёл. Прислонился к косяку, расстегнул верхнюю пуговицу.
– Танюх. Спасибо. Ты у меня умница. Гости были в восторге.
– Андрей. Я завтра к маме на неделю. Она после гриппа, надо помочь.
– Сейчас? У меня же закрытие квартала.
– Закрытие сделает Светлана. Я ей всё объясню по телефону.
– Тань. Ты что, обиделась? Это же шутка была. Тост. Все так говорят про жён. Это комплимент.
Я сняла фартук. Аккуратно, через голову. Сложила пополам. Положила на сушилку. Развязала косынку с запястья – она была у меня там завязана, чтобы волосы не лезли. Тоже сложила.
– Андрей. Это не шутка. И ты сам знаешь.
– Танюх, ну ты опять.
Я ушла в спальню. Достала с антресоли старую серую сумку – с которой я всегда езжу к маме. Положила в неё две смены белья, зарядку, паспорт, банковские карты, документы – свидетельство о браке, свидетельства о рождении детей, выписку из ЕГРН по нашей квартире, копию устава ООО «Сапфир» (она у меня всегда лежала в файле в комоде, я её сама готовила в две тысячи семнадцатом, когда мы оформляли). Переоделась в джинсы и свитер. Косметичку. Ноутбук – там вся бухгалтерия магазина за восемь лет.
Андрей стоял в дверях.
– Танька. Куда?
– К маме.
– На неделю?
– Пока что на неделю.
– Ты уходишь от меня?
– Я ухожу от тебя.
Он засмеялся. Серьёзно, искренне.
– Тань. Ты сейчас просто устала. Двадцать пять человек, конечно. Ложись, я сам всё домою. Утром поговорим.
– Андрей. Кирилла я не забираю, он в школу завтра, на такси поедет. Кирилл взрослый, он с тобой неделю справится.
– Тань. Это шутка же была. Тост.
– Это не первая шутка. Это семьдесят шестая, я в блокноте считала. Я шесть лет считаю.
– В каком ещё блокноте?
Я взяла сумку. Прошла мимо него. Зашла к Кириллу. Он сидел у себя с телефоном, в наушниках. Снял один.
– Ма?
– Кирюш. Я к бабе Вале на неделю. Светлана утром тебя в школу. Ужин в холодильнике. С папой будь нормальным – он не виноват в том, что я уезжаю, он виноват в другом, это уже наше с ним. С тобой он хороший, ты к хорошему держись.
Кирилл посмотрел на меня. Долго.
– Мам. Я всё слышал. Дядя Серёжа ржал. Я в коридоре стоял.
– Кирюш.
– Мам. Поезжай. Я тут сам.
Я обняла его. Он у меня высокий уже, до плеча. Пахнет лимонадом.
В прихожей Андрей ещё раз попытался:
– Танька. Хочешь, я завтра позвоню всем и при всех скажу, что не так выразился?
– Не надо.
Я обула ботинки. Надела куртку. Вышла. Закрыла дверь.
Тула в марте – грязь и слякоть. Я села в такси, поехала к маме через весь город. Дошла к двум часам ночи. Мама открыла, не спросила ничего. Поставила чайник, дала плед, постелила в маленькой комнате. Я легла. Заснула за полминуты.
Утром, в восемь, я набрала Маринку. Маринка взяла трубку с третьего гудка – Лена ей, видимо, уже написала.
– Татьяна Викторовна? Лена предупредила. Документы есть?
– Есть.
– Скиньте мне выписку по ООО, выписку по квартире, переводы с вашей карты за полгода, чеки крупных покупок, всё, что есть. Я составлю опись и список того, что нужно дозапросить. Через неделю встретимся в Москве. У вас всё на руках – раздел будет несложный.
– Маринка, спасибо.
– Татьяна Викторовна. Не благодарите. Я люблю эту работу.
Прошло три недели.
Я к маме переехала окончательно. Кирилла привезла к себе через четыре дня – он с радостью, говорит, у бабы Вали гречка вкуснее. Школу перевели – от маминого подъезда до новой пятнадцать минут пешком. Андрей приезжал два раза. Первый раз с цветами и просьбой «вернуться, поговорить». Второй раз без цветов, с криком, что я его «по миру пускаю», что бизнес – не моё, я там «приходила покивать пару часов в день». Я с ним не спорила. Передала через дверь конверт – повестку из суда, который Маринка подала.
Полина приехала на выходные сама, привезла мне кофту в подарок. Сидели у мамы на кухне.
– Мам. Я ему ту фразу про джинсы четыре года простить не могу. А ты ему восемь лет всё прощала. Ничего, что долго ехала. Главное – доехала.
В понедельник четвёртой недели я зашла в «Пятёрочку» рядом с маминым домом за гречкой. У кассы стояла Раиса Андреевна – соседка с моего бывшего подъезда, седьмой этаж. Она в этом районе тоже бывает – у неё дочь живёт двумя кварталами дальше. Узнала меня.
– А, Таня. Здравствуй.
– Здравствуйте, Раиса Андреевна.
Она поставила корзину перед моей. Очередь – две женщины и мужчина с пивом сзади – замедлила шаг, как замедляется любая очередь, когда пахнет скандалом.
– Татьяна. Я слышала, ты от Андрея ушла.
– Слышали.
– А я тебе скажу, девочка моя. Ты соображаешь, что делаешь? Андрей-то – мужик при деле. Магазин. Машина. Квартира. Не пьёт особо, не бьёт. Из-за чего ты его в суд тащишь, я не понимаю. Свекровь твоя, бедная женщина, мне в подъезде говорит – из-за тоста, из-за слов. Танечка. Слова – это слова. Сказал не подумав, ну с кем не бывает. У тебя двое детей, тебе в твои сорок с лишним кому ты нужна. Возвращайся, девочка.
– Раиса Андреевна.
– Я тебе как мать говорю. У меня свой так же. Я двадцать восемь лет с ним прожила, всякое было – и пил, и матом, и ушёл к одной – вернулся. Потерпи. Бабская доля, девочка. Бабская.
– Раиса Андреевна. Восемь лет я работала в магазине Андрея без зарплаты. Когда мама в той же больнице, где у вас дочь рожала, лежала со сломанным плечом, я взяла кредит на сто пятьдесят тысяч под двадцать четыре процента, потому что Андрей сказал «деньги в обороте». Гасила почти три года сама, со «своих» – тех, что муж мне давал на хозяйство. Юбилей готовила шесть с половиной часов с ожогом на запястье. На юбилее ваш Андрей встал и при двадцати пяти гостях сказал, что я у него «бесплатная сотрудница». Я не из-за слов ушла, Раиса Андреевна. Я ушла из-за восьми лет. Слова – это просто счёт, который мне принесли.
– Танечка. Это не считается.
– Считается.
– Бессовестная ты. Андрюшенька один в квартире сидит, телевизор смотрит.
– До свидания, Раиса Андреевна.
Кассирша молча пробила мою гречку. Женщина передо мной шепнула: «Молодец, девочка». Я вышла. Моросило.
Я шла к маме и думала про слово «бессовестная». Восемь лет варила, стирала, считала, носила, гасила, молчала. Это совесть. Все восемь лет совесть была у меня, а у Андрея были обороты. Сейчас у Андрея – одиночество в трёхкомнатной квартире и повестка из суда. У меня – мама, гречка, Кирилл с выученной арифметикой и сумка с документами.
Раздел через суд я выиграю – Маринка говорит, без шансов проиграть, у меня все бумаги. Получу долю в ООО или Андрей выкупит её деньгами. Получу половину квартиры. Свои восемь лет – не получу. Их никто не вернёт.
Иногда я думаю: может, надо было простить? Юбилей всё-таки. Пятьдесят лет. Может, ещё одна шутка, ещё одна порция голубцов, ещё одно «деньги в обороте» – и я бы дотянула до его шестидесяти, до его семидесяти, до общей старости в той же квартире? Может, это и есть семья – терпеть, варить, гасить кредиты молча, считать в блокноте? Или я правильно сделала – сложила восемь лет в одну сумму, сложила сумку и вышла за дверь? Что бы вы сделали? Я правда хочу знать.
Фартук мой так и висит на маминой балконной верёвке. Я его не сняла – пусть висит, он своё отработал.
