Анна всегда считала себя человеком, который не падает в обморок от дуновения ветра.
В свои тридцать два года она прошла нулевые, похороны деда, которого любила больше отца, и три года брака с Глебом, которые тянулись как резина, но лопнули в одну секунду.
Та секунда наступила в прошлую субботу, когда в прихожей запахло духами, которые её свекровь считала признаком породы.
В гости она пришла не просто так, а с «девочкой». Глеб потом сделает круглые глаза и скажет: «Мама просто привела дочку подруги».
Анна стояла у кухонной мойки и мыла виноград. Сквозь шум воды она слышала, как Глеб, с которым они не дожили до деревянной свадьбы всего два месяца, включил «режим оленя»: полуприкрытые веки, чуть наклонённая голова, когда он слушает собеседницу с таким видом, будто каждое её слово — это глоток родниковой воды.
В последний раз она видела этот взгляд три года назад, в их медовый месяц в Крыму. Тогда он так смотрел на неё.
— Аня, выйди, познакомься! — пропела из гостиной Алла Борисовна, свекровь, психиатр-нарколог с тридцатилетним стажем, которая умела делать из человеческой психики пластилин.
Анна вытерла руки. В гостиной сидела девица лет двадцати пяти, кукольная, с асимметричной стрижкой и огромными серьгами. Звали её Лика.
— Очень приятно, — сказала Анна.
— Взаимно, — Лика даже не повернула голову. Она разглядывала книжный шкаф.
— Лика недавно из Питера, перевелась в наш медицинский, ординатура, — с гордостью пояснила Алла Борисовна. — Мы с её мамой… ну, вы понимаете. Золотой фонд. А у Лики проблемы с жильём пока, а у нас, — свекровь сделала паузу, — гостиная большая.
Глеб тут же, как дрессированный пёс, подхватил:
— Да, мы подумали, пусть Лика поживёт пару недель. У нас же диван раскладной просто стоит, Ань.
Анна посмотрела на Лику. Потом на Глеба, а затем на свекровь, которая улыбалась улыбкой человека, ставящего мат в три хода.
— Пару недель? — переспросила Анна.
— Ну, может, чуть больше, — Глеб зевнул, прикрывая рот ладонью.
Лика, наконец, повернулась. Взгляд у неё был спокойный, даже скучающий.
— Я не буду мешать, — сказала она. — Я тихая.
— Глеб, — сказала Анна, ставя вазу на стол. — Нам нужно поговорить.
— Потом. Мама, правда, вкусный виноград? Лика, берите виноград, не стесняйтесь.
***
Через три дня Анна пришла к юристу на улицу Восстания. Адвокат, пожилой мужчина с аккуратными усами и фамилией Ребров.
— Я подала заявление о разводе вчера, — сказала Анна, положив на стол синюю папку. — Но меня волнует не сам развод. Меня волнует свекровь.
— Свекровь, — Ребров перелистал документы. — Это та, что психиатр? Алла Борисовна? Фамилия Соболева, как я понимаю?
— Да. Она сказала мне вчера по телефону дословно: «Ты, Анечка, не ломай комедию. Глеб с тобой из жалости жил. А хочешь дачу делить — пожалуйста. Я тебе жёлтую справку оформлю в два счёта. В ПНД тебя положат, и оттуда ты уже не выйдешь с претензиями. А квартира твоя, между прочим, очень пригодится Глебу для будущей семьи».
Ребров отложил бумаги и снял очки.
— Анна Валерьевна, «жёлтая справка» — это неофициальный жаргон. Но я понимаю, о чём она. Справка от психиатра о якобы имеющихся нарушениях. Раньше их можно было получить за взятку или по знакомству в любом диспансере. Сейчас… сложнее, но не невозможно. Особенно если у человека, как вы говорите, тридцать лет стажа в этой системе.
— И что мне делать? — Аня почувствовала, как ладони становятся влажными. — У меня есть своя квартира, её мне дед оставил. Я её не продам ни за что. Это память. А у Глеба своя, добрачная, мы жили в ней. Дача — совместное, я туда вложила деньги от продажи старого дома деда. Все чеки, договоры купли-продажи, банковские переводы — у меня есть.
— Дача — это хорошо, — Ребров поднял указательный палец. — Это ваше законное право. Но если вас положат в психиатрическую больницу по сфабрикованной справке, вы не сможете представлять свои интересы в суде. Ваши интересы будет представлять либо законный представитель, либо… кто-то, кого назначат. И этот «кто-то» может быть очень дружественным Глебу и его маме.
— Мои родители говорят, чтобы я не беспокоилась, — тихо сказала Аня. — Они считают, что это всё пустые угрозы.
— Ваши родители, — Ребров вздохнул, — хорошие люди, но они не знают систему изнутри. А я знаю. У меня было дело два года назад: женщину так же «закатали» в психушку родственники мужа. У неё была своя трёшка в центре. Вышла оттуда через полгода, а квартиры уже нет. Переписана на племянника. Доказать ничего не смогли, потому что в карте стоял диагноз «хроническое бредовое расстройство», подкреплённый заключением комиссии, где половина членов — знакомые мужа.
Аня зажмурилась. Перед глазами встала Алла Борисовна — ухоженная женщина с седыми кудрями, в кашемировом кардигане, которая всегда говорила: «Анечка, выпей валерьяночки, ты слишком нервная». И в её голосе всегда сквозило: «Нервная, а значит, ненормальная».
— Я написала заявление в полицию, — Аня открыла глаза. — Вчера. Меня приняли. Удивительно, правда? Я думала, отмахнутся. Но участковый, молодой парень, выслушал, сказал, что это «угроза причинения тяжкого вреда здоровью с использованием служебного положения». Зарегистрировали талон-уведомление. Я даже номер помню: 458/21.
— Это хорошо, — Ребров даже оживился. — Очень хорошо. Теперь у вас есть зарегистрированное заявление. Копию вам дали?
— Да.
— Вот, — Ребров аккуратно положил копию в папку. — Это ваша броня. Если завтра приедут санитары или участковый с направлением от психиатра из вашего района, вы показываете эту копию и говорите: «В отношении меня ведётся доследственная проверка по факту угроз со стороны психиатра Соболевой А.Б. Любые действия по моей госпитализации буду расценивать как доведение до исполнения этих угроз. У меня есть адвокат». И звоните мне немедленно, в любое время суток. Я дам вам личный номер.
Аня выдохнула. Но легче не стало.
***
Дома, в двухкомнатной квартире Глеба, куда она въехала невестой три года назад, стоял холод.
Глеб сидел на кухне, пил чай с лимоном и смотрел в телефон. Увидев Аню, он не поднял головы.
— Ты правда подала заявление на маму? — спросил он небрежно.
— Правда.
— Из-за того, что мама привела Лику? Ань, ты смешная. Лика просто жилец. И потом, с чего ты взяла, что между нами что-то есть?
— Глеб, я видела, как ты на неё смотрел. Я не слепая.
— О, боже, — Глеб отставил кружку. — Опять твои фантазии. Знаешь, мама всегда говорила, что у тебя слишком богатое воображение.
Аня остановилась в дверях. Первый камешек для будущей «жёлтой справки». Слишком богатое воображение. Кто так говорит о нормальных людях?
— Дача, Глеб, — сказала Аня твёрдо. — Мы её делим. У меня есть документы, что я вложила в неё деньги от продажи наследства.
— Ты вложила, я строил, — Глеб усмехнулся. — Дача — это наше общее. А мама… мама очень переживает за моё психическое здоровье. Она говорит, что жить с истеричкой — это стресс.
— Твоя мама, — Аня почувствовала, как горло сдавливает злость, — психиатр. Она должна лечить людей, а не угрожать им психушкой.
— Никто тебе не угрожает, — Глеб встал. — Ты всё выдумываешь. Это называется паранойя. Ты даже в полицию заявление написала. На мою мать! Психиатра с огромным стажем! Ты представляешь, как это смешно выглядит со стороны?
— Со стороны твоей мамы?
— Со стороны любого нормального человека, — Глеб взял куртку. — Я ухожу. Поживу у мамы пару дней. А ты… ты подумай, Аня. Может, тебе правда стоит показаться специалисту. Кстати, Лика тоже уехала.
Дверь хлопнула. Аня осталась одна. Она прошла в спальню, села на кровать и вдруг, сама не ожидая, заплакала.
***
Через два дня позвонила подруга Вера, которая была в курсе всего, что происходило в семье Анны.
— Аня, ты сидишь?
— Сижу.
— Я тут поспрашивала про твою свекровь. У меня знакомая работает в 3-й больнице, медсестрой. Говорит, Алла Борисовна Соболева — человек, которого боятся даже заведующие отделениями. У неё там какие-то связи на самом верху. И она, — Вера понизила голос, — она уже оформляла такие справки. Однажды она «полечила» жену своего коллеги, которая не хотела отдавать квартиру. Та женщина месяц пролежала в закрытом отделении, вышла с пустыми руками.
— Вера, ты меня пугаешь.
— Нет, Аня, я тебе глаза открываю. Ты должна бояться не за дачу, а за свою свободу, потому что если она захочет, то сделает так, что ты три года будешь доказывать, что не шизофреничка.
— Я написала заявление в полицию, — Аня услышала, как её собственный голос звучит тонко и жалобно.
— Оно на столе у следователя? Документы любят лежать подолгу. А психушка приедет завтра. Ты поняла?
Аня поняла. Она достала телефон и набрала Реброва. Тот ответил после второго гудка, хотя был вечер пятницы.
— Слушайте, Анна Валерьевна, — сказал он. — Я всё продумал. У меня есть один человек. Светлана Николаевна, независимый психиатр, бывший главный врач диспансера в соседнем регионе. Она вас осмотрит уже завтра, сделает заключение, что вы психически здоровы. И мы это заключение пришьём к вашему заявлению в полицию. Это не панацея, но если санитары приедут с направлением от районного психиатра, у вас будет альтернативное заключение. Они не посмеют вас тронуть без суда.
— А если посмеют?
— Тогда мы подаём жалобу в прокуратуру, в Следственный комитет, в департамент здравоохранения. У нас есть доказательство угроз. Но для этого вы должны мне разрешить сделать вот что: я подготовлю и отправлю заявление в прокуратуру уже сегодня в электронном виде. С приложением вашей копии из полиции. И копию — в медицинскую палату. Пусть знают, что вы не просто «нервная баба», у которой отберут квартиру. Вы — человек, который готов бороться.
Аня сжала телефон.
— Делайте.
***
На следующее утро, когда Аня ещё спала, в дверь позвонили. Громко, настойчиво, с перерывами в три секунды.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. За дверью стояли трое: мужчина в синей куртке, женщина в белом халате поверх пуховика и участковый, тот самый молодой парень, который принимал её заявление.
— Анна Валерьевна Соболева? — спросила женщина в халате. — Откройте, пожалуйста. Поступило направление из Психоневрологического диспансера №2. Вам необходимо пройти амбулаторное обследование.
Сердце у Ани ухнуло вниз. Она вспомнила, что говорил Ребров. Дрожащими руками женщина достала из папки копию заявления в полицию, заключение независимого психиатра и распечатанный скриншот электронного заявления в прокуратуру.
Она открыла дверь, но не полностью, а на цепочке.
— Здравствуйте, — сказала Анна. — У меня есть документы. Я предъявлю их вам при свидетеле, — она повернулась к участковому. — Товарищ лейтенант, вы помните, что на прошлой неделе я писала заявление на свою свекровь, психиатра Соболеву А.Б., об угрозах незаконной госпитализации?
Участковый смутился.
— Да, Анна Валерьевна, помню.
— Вот, — она протянула копию заявления и заключение независимого психиатра. — Прошу приобщить к материалам проверки. Направление из диспансера №2 считаю сфабрикованным с целью лишения меня права на защиту в суде по разделу имущества.
Женщина в халате взяла документы, пробежала по ним глазами. Её лицо стало неуверенным.
— Я… я должна позвонить заведующей, — сказала она.
— Звоните, — Аня стояла на пороге, как солдат. — И передайте ей, что в прокуратуру уже ушло заявление. И в Следственный комитет. И в медицинскую палату. Если меня сейчас госпитализируют, это будет уголовным преступлением.
Она не узнавала свой голос. Он был низким, твёрдым. Внутри всё дрожало, но снаружи — ни единой эмоции.
Женщина вышла в подъезд поговорить. Мужчина в синей куртке переминался с ноги на ногу. Участковый молчал. Через пять минут женщина вернулась.
— Заведующая сказала… — она замялась. — Сказала, что мы пока уходим. Вопрос будет перенаправлен в комиссию.
— Отлично, — Аня закрыла дверь.
***
Алла Борисовна позвонила ей через час.
— Анечка, — голос свекрови был сладким, как патока. — Ты чего творишь? На меня в прокуратуру? На старую больную женщину? Ты совесть-то имеешь?
— Всё имею, Алла Борисовна, — Аня удивилась своей смелости. — И чеки на дачу имею, и квартиру свою имею, и психическое здоровье — тоже имею. Заключение есть. Независимое.
— Независимое? — свекровь хмыкнула. — Детский лепет. Такое заключение любой частник за деньги напишет. А у меня — государственная комиссия. Ты думаешь, мне кто-то отказал? Лика — девочка хорошая. И Глеб будет с ней счастлив. А ты, Анечка, будешь лечиться. Рано или поздно. Мы всё равно тебя достанем.
— Алла Борисовна, — Аня набрала воздуха в грудь. — Мой разговор с вами записывается. Я включила диктофон на телефоне. Сейчас у меня в руках доказательство угроз. Ещё одно. Вы хотите, чтобы я отправила эту запись вашим коллегам? Или, может быть, в медицинскую палату? Или в программу «Вести»?
В трубке повисла тишина.
— Ты не посмеешь, — наконец сказала свекровь.
— Я уже посмела подать на развод. Я уже посмела написать заявление в полицию. У меня, Алла Борисовна, дед был полковник. Он меня учил не бояться тех, кто угрожает. Учил наступать на страх.
— Дед у тебя был старый дурак, — прошипела свекровь.
— А вы — старая дура, — Аня сбросила звонок.
Прошёл месяц
Суд по разводу назначили на середину апреля. Дача была в общей совместной собственности, но Аня принесла выписки со счетов, договор купли-продажи дома деда и расписки от строительной бригады, нанятой на её деньги.
Экспертиза подтвердила: 64% вложений в дачу сделаны из средств, полученных Анной от продажи наследства до брака.
Глеб кривился, но оспорить было нечем. Алла Борисовна больше не звонила. Но ходили слухи, что её пригласили на беседу в медицинскую палату.
Жалоба, поданная адвокатом Ребровым, не осталась незамеченной. Кто-то сверху посоветовал Соболевой «не раздувать скандал».
Лика, которая всего пару раз увиделась с Глебом, сказала ему: «Ты классный, но твоя мама — псих. Я таких боюсь. Я вообще в психиатрию не пойду после ординатуры, я в косметологию уйду».
***
Однажды вечером Аня сидела на кухне и пила чай с бергамотом. За окном моросил мартовский дождь.
В телефоне высветилось сообщение от адвоката: «Анна Валерьевна. Глеб согласился выкупить вашу долю в течение полугода. Без психушки, без драк. Сдался».
Аня улыбнулась. Свекрови не удалось её сломать и оставить после развода ни с чем.
