Галина заметила его машину случайно. Ехала от стоматолога, свернула не на ту улицу и увидела серебристый «Солярис» у третьего подъезда. Номер она знала наизусть: сама выбирала в ГАИ, ещё шутила, что тройка и семёрка принесут удачу.
В третьем подъезде жила Лариса.
Подруга. Близкая. Та самая, с которой они вместе рожали в одном роддоме, только в разных палатах. Та, что приходила к ним на каждый Новый год с салатом из крабовых палочек и бутылкой просекко.
Галина проехала мимо. Не остановилась, не позвонила. Руки на руле были сухими, и голос внутри не дрожал. Просто что-то щёлкнуло, как выключатель в прихожей: был свет, стала темнота.
Дома она поставила чайник. Олег вернулся через полтора часа, пахнущий холодным воздухом и мятной жвачкой. Раньше он жвачку не жевал.
— Ты где был?
— На мойку заезжал. Очередь была.
Она кивнула. Машина, к слову, была грязной.
Они познакомились четырнадцать лет назад на дне рождения общего знакомого. Галине было двадцать четыре, Олегу двадцать шесть. Она тогда работала администратором в стоматологии, он монтировал вентиляцию по новостройкам. Высокий, сто восемьдесят четыре, с широкими ладонями и привычкой щуриться, когда слушает. Не красавец. Но когда он смотрел на неё в тот первый вечер, Галине казалось, что в комнате стало теплее на пару градусов.
Они поженились через год. Без пышной свадьбы: расписались, поехали в ресторан на двенадцать человек, потом гуляли по набережной до двух ночи. Она была в белом платье, он в синем костюме, который потом ни разу не надел.
Сына назвали Кирилл. Он родился крупным, четыре двести, и орал так, что медсёстры смеялись за дверью. А через три года появилась Поля, тихая, с серыми глазами Олега и Галиниными веснушками на переносице.
Жизнь шла. Не идеально, но ровно. Олег поднялся: открыл свою бригаду, брал заказы по торговым центрам и офисам. Галина перешла в другую клинику, на ресепшен, с графиком два через два. Дети росли. Квартиру взяли в ипотеку, трёшку на окраине, с видом на парковку и тополя.
Лариса появилась в её жизни, когда Поле было полгода. Соседка по подъезду, потом переехала, но дружба осталась. У неё была дочка-ровесница Кирилла, и они часто гуляли вместе, пока дети ковыряли песок в одной и той же песочнице. Нет, не так. Пока дети возились на площадке.
Лариса была из тех женщин, которые умеют слушать. Не перебивала, не лезла с советами, просто кивала и иногда говорила: «Ну и правильно». У неё были тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, рост метр шестьдесят два и привычка поправлять волосы за ухо каждые тридцать секунд. Разведена. Бывший муж уехал в Калугу и слал алименты через раз.
Галина ей доверяла. Рассказывала про ссоры с Олегом, про его поздние возвращения, про то, что он стал каким-то далёким после десяти лет. Лариса слушала, подливала чай и говорила: «Мужики все такие. Перебесится».
После того дня у стоматолога Галина начала считать. Не деньги. Время.
Олег уходил из дома по утрам в восемь. Объекты были в разных концах города, и проверить маршрут она не могла. Но вечерами он стал задерживаться чаще. Раньше приходил к семи, теперь к половине девятого. Иногда позже.
— Заказчик замучил, — говорил он, снимая ботинки.
— Пробки адские, — говорил он, вешая куртку.
— Ребята подвели, пришлось самому доделывать, — говорил он, садясь за стол.
Галина ставила перед ним тарелку. Борщ, котлеты, макароны. Еда была горячей. Она всегда разогревала за пять минут до его прихода, по звуку домофона.
Но теперь она стала замечать. Мятная жвачка. Телефон экраном вниз. И ещё: он перестал звонить Ларисе при ней. Раньше мог набрать, спросить что-то про дочку, передать привет. А теперь, если Галина упоминала подругу, Олег кивал и менял тему.
Она не стала проверять телефон. Не стала ставить программу слежения. Не стала звонить Ларисе с вопросами. Вместо этого она сделала простую вещь: в четверг сказала Олегу, что поедет к маме на дачу и вернётся только в субботу.
Мама жила в семидесяти километрах от города, в посёлке Ракитное. Домик, шесть соток, яблони и малина вдоль забора. Галина действительно собрала сумку, посадила детей в машину и уехала.
А в пятницу вечером вернулась. Одна, без детей. Дети остались с бабушкой.
Она не поехала домой. Припарковалась за два квартала от Ларисиного дома и пошла пешком. Октябрь, семь вечера, темно. Фонари горели через один, под ногами хрустели листья, пахло сыростью и чьим-то камином.
Серебристый «Солярис» стоял на том же месте.
Галина села на лавочку у детской площадки напротив подъезда. Качели скрипели на ветру, пустые. Она достала термос с чаем, который заварила ещё у мамы, и стала ждать.
Он вышел в девять сорок. Один. Куртка расстёгнута, шапку держал в руке, шёл быстро, чуть наклонив голову. Так он ходил, когда нервничал. Или когда торопился.
Галина допила чай. Закрутила крышку термоса. Встала.
Она не пошла за ним. Не окликнула. Не сфотографировала. Поехала обратно к маме, уложила детей и легла на узкую кровать в комнате с обоями в мелкий цветок, которые помнила с детства.
Спала плохо. Не от боли. От мыслей, которые выстраивались в очередь и не давали закрыть глаза.
В субботу она вернулась домой с детьми, как и обещала. Олег встретил их у двери, помог занести сумки, поцеловал в щёку. От него пахло его обычным одеколоном и больше ничем.
— Как мама?
— Нормально. Яблоню спилили, которая у забора. Гнилая была изнутри.
— Жалко. Хорошая была яблоня.
— Снаружи да. Хорошая.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Она выдержала. Потом отвернулась и пошла разбирать вещи.
Вечером, когда дети уснули, Галина села на кухне с ноутбуком. Олег смотрел футбол в комнате, и она слышала, как он кричит на судью через стенку. Привычный звук. Как будто ничего не изменилось.
Она открыла папку «Документы» и начала считать. Ипотека на неё. Машина на него. Дача мамина. Зарплата: его сто двадцать, её сорок пять. Дети несовершеннолетние, обоим положены алименты. Кириллу тринадцать, Поле десять.
Считала долго. Калькулятор, сайт юридических консультаций, форум разведённых женщин. К полуночи у неё была таблица.
Но она не собиралась разводиться. Пока.
Следующие три недели Галина жила как обычно. Готовила, возила детей, ходила на работу. Улыбалась. Олег ничего не заметил, потому что замечать было нечего. Она не стала холоднее. Не стала теплее. Просто перешла в какой-то другой режим, где всё делается на автомате, а настоящая жизнь идёт где-то глубже, в пространстве, куда он давно не заглядывал.
Лариса позвонила дважды. Первый раз пригласила на кофе. Галина согласилась. Приехала, пила латте, слушала про Ларисину дочку, которая записалась на танцы, и про протечку в ванной, которую никто не чинит.
— Может, Олега попросить? Он же мастер, — сказала Лариса и тут же осеклась. Чуть. На полсекунды.
Галина это увидела. Крохотное движение: Лариса потянулась поправить волосы за ухо, но рука замерла на полпути.
— Попрошу, — сказала Галина спокойно. — Он как раз на этой неделе свободнее.
Лариса кивнула и перевела разговор на погоду.
Второй звонок был через неделю. Лариса спрашивала, не хочет ли Галина сходить в кино. Галина отказалась, сославшись на смену. Положила трубку и долго смотрела на экран. На заставке была фотография: они втроём, Галина, Олег и Лариса, на шашлыках прошлым летом. Олег стоит между ними, руки на плечах у обеих. Все улыбаются.
Она поменяла заставку на фото детей.
План созрел не сразу. Он собирался по частям, как мозаика, которую складываешь без картинки на коробке. Сначала один кусочек, потом другой, потом вдруг видишь контур.
Всё началось с Аллы. Алла Петровна работала в их клинике бухгалтером, ей было пятьдесят семь, она носила очки на цепочке и говорила так тихо, что приходилось наклоняться. Но при этом знала про каждого в радиусе трёх кварталов такое, что люди предпочитали не знать о самих себе.
— Алла Петровна, вы же всех в городе знаете, — начала Галина однажды в обеденный перерыв.
— Не всех. Но многих. А что?
— У меня подруга. Ей нужен хороший юрист по семейным делам.
— Подруга, значит.
Алла Петровна сняла очки, протёрла их и посмотрела на Галину тем взглядом, от которого хочется сесть ровнее.
— Подруга, — повторила Галина.
— Ладно. Есть Тамара Ивановна Крылова. Жёсткая, дорогая, но своё дело знает. Записывай номер.
Галина записала. И позвонила в тот же вечер, пока Олег укладывал Полю.
Тамара Ивановна оказалась женщиной с короткой стрижкой, ростом метр семьдесят пять, с привычкой стучать ручкой по столу, когда думает. Встретились в кафе у суда. Галина рассказала всё: про машину у подъезда, про жвачку, про «мойку», про осеклась.
— Доказательства есть?
— Я видела его машину. Дважды.
— Это не доказательство. Это наблюдение.
— А что доказательство?
— Переписка, фото, свидетели. Или его признание.
Тамара Ивановна постучала ручкой.
— Но для раздела имущества измена не так важна. Важнее другое: на кого оформлено, кто платил, есть ли брачный договор.
— Нет договора.
— Тогда всё пополам. Квартира, машина, накопления. Плюс алименты на двоих детей: двадцать пять процентов от его дохода, потому что больше одного ребёнка.
— Я думала, на двоих треть.
— Верно, треть. Тридцать три процента. Я округлила вниз. Суд обычно назначает треть на двоих несовершеннолетних.
Галина кивнула. Она уже это знала. Но хотела услышать от специалиста.
— Мне не нужен развод, — сказала она.
Тамара Ивановна подняла бровь.
— Мне нужно, чтобы он понял.
Понять. Это было ключевое слово. Не отомстить, не наказать, не унизить. Сделать так, чтобы до него дошло.
Галина думала об этом каждый вечер, стоя у окна на кухне, пока закипал чайник. За стеклом парковка, тополя без листьев, фонарь, который мигал через раз. Она наливала себе чай в белую кружку с отколотым краем и пила, обжигаясь, потому что терпеть не могла ждать, пока остынет.
Нужно было показать ему картину. Не рассказать, не объяснить, не устроить сцену. Показать. Так, чтобы он увидел себя со стороны и чтобы это было больнее любого крика.
И Ларисе тоже. Ей, может, даже важнее.
Потому что Олег, при всём. При всей его подлости. Он всё-таки не обещал ей быть подругой. Он обещал быть мужем, и обещание нарушил. Но подругой обещала быть Лариса. Четырнадцать лет. Дети, болезни, ночные звонки, одолженные деньги, общие праздники. И вот так.
Галина начала с малого.
Она перестала рассказывать Ларисе подробности своей жизни. Не резко, не демонстративно. Просто стала отвечать короче. «Как дела?» «Нормально.» «Как Олег?» «Работает.» Лариса поначалу не заметила. Или сделала вид.
А потом Галина позвонила своей двоюродной сестре Зинаиде. Зина жила в Воронеже, работала риэлтором и обладала голосом, от которого у людей сами собой выпрямлялись спины. Рост метр пятьдесят восемь, но казалось, что два метра.
— Зин, мне нужна помощь.
— Говори.
— Мне нужно устроить ужин. Такой, после которого всем станет понятно, кто что из себя представляет.
Зинаида помолчала.
— Ты про мужа?
— И про подругу.
— Обоих за один стол?
— Именно.
— Галка, ты уверена?
— Абсолютно.
Пауза была длинной. Галина слышала, как Зина щёлкает зажигалкой.
— Ладно. Рассказывай план.
План был простой.
Галина приглашает гостей на свой день рождения. Тридцать восемь лет, дата некруглая, повод необязательный, но Олег не удивится. Она любила собирать людей, всегда любила, и он это знал.
Список: Олег, Лариса, Зинаида (приедет из Воронежа специально), Алла Петровна с мужем, соседка Вера из квартиры напротив и двое коллег Олега, с которыми он дружил.
Девять человек за столом. Достаточно, чтобы была публика. Недостаточно, чтобы потеряться в толпе.
Галина готовила два дня. Холодец, селёдка под шубой, запечённая курица, четыре салата, пирог с яблоками из маминого рецепта. Квартира пахла чесноком и корицей одновременно.
Олег помогал: двигал стол, доставал стулья с балкона, ездил за напитками. Был весёлый, внимательный. Даже подарок купил заранее: серьги, серебро с бирюзой. Красивые.
Она надела их. Посмотрела в зеркало. Женщина с русыми волосами, собранными в хвост, веснушки на переносице, тонкая морщинка между бровей, которой не было ещё два месяца назад. Серьги блестели. Она отвернулась от зеркала.
Лариса пришла с бутылкой просекко и тортом. Как всегда. Обняла Галину, сказала: «С днём рождения, дорогая». Губы были накрашены ярче обычного. И духи другие: не её привычный цветочный, а что-то терпкое, с мускусом.
Галина знала эти духи. Они стояли на полке в «Рив Гош» за четыре с половиной тысячи. Олег спрашивал её мнение месяц назад: «Как думаешь, нормальный подарок?» Она тогда решила, что для коллеги. Теперь поняла.
— Проходи, — сказала Галина и улыбнулась. По-настоящему. Потому что всё шло по плану.
Ужин начался ровно. Люди ели, пили, разговаривали. Алла Петровна рассказывала про внука, который пошёл в первый класс и уже ненавидит математику. Вера жаловалась на управляющую компанию. Коллеги Олега обсуждали заказ на новый торговый центр.
Олег сидел напротив Ларисы. Между ними Алла Петровна, как буфер. Но Галина видела. Как он не смотрит на Ларису. Слишком не смотрит. Слишком старательно отводит глаза, когда она говорит. И Лариса тоже: обращалась ко всем, кроме него, смеялась чуть громче, чем нужно, и поправляла волосы за ухо каждые двадцать секунд.
Зинаида сидела рядом с Галиной. Пила минералку, ела салат и наблюдала. У неё была привычка чуть прищуриваться, когда она кого-то изучала. Как кошка.
После горячего Галина встала.
— Я хочу сказать тост.
Все замолчали. Олег улыбнулся ей. Открыто, тепло. Привычная улыбка, от которой раньше у неё мягчело где-то внутри. Теперь нет.
— Мне тридцать восемь. Не юбилей. Но я хочу поблагодарить людей, которые рядом. Не за подарки. За честность.
Она обвела взглядом стол.
— Вера, ты всегда говоришь правду. Даже когда не просят. Спасибо.
Вера хмыкнула и подняла бокал.
— Алла Петровна, вы знаете обо мне больше, чем я сама. И ни разу не использовали.
Алла Петровна кивнула, чуть покраснев.
— Зина. Ты приехала из Воронежа на мой некруглый день рождения. Это дорогого стоит.
Зинаида молча подняла стакан с минералкой.
Пауза.
— Олег.
Он посмотрел на неё.
— Ты подарил мне серьги. Красивые. Спасибо.
Он кивнул.
— И ещё ты подарил моей подруге духи. Терпкие такие, с мускусом. За четыре с половиной тысячи. Помнишь, ты спрашивал моё мнение?
Тишина была такой, что слышно, как тикают часы на стене. Часы, которые отставали на двадцать минут и которые она никак не могла перевести.
Лариса побелела. Не побледнела, а именно побелела: кровь ушла из лица за секунду, и стали видны все её веснушки, мелкие, которых обычно не замечаешь.
Олег не двигался. Вилка в правой руке, кусок курицы на ней. Он так и не донёс его до рта.
— Я не устраиваю сцену, — продолжила Галина. Голос был ровным. Она репетировала три дня, стоя у того же кухонного окна, и знала каждое слово. — Я просто хочу, чтобы все за этим столом знали правду. Потому что я устала знать её одна.
Она села.
Никто не заговорил. Восемь секунд. Она считала.
Потом Алла Петровна очень тихо сказала:
— Ну что. Кому пирог?
Всё после этого происходило быстро и одновременно медленно. Как авария: говорят, в момент удара время растягивается.
Лариса встала из-за стола, не сказав ни слова. Взяла сумку, надела пальто и ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Это было хуже хлопка.
Олег сидел. Вилку положил. Курица осталась на тарелке.
Гости начали расходиться. Быстро, но не суетливо. Вера пожала Галине руку на прощание и сказала:
— Сильно.
Алла Петровна обняла молча.
Коллеги Олега ушли, не попрощавшись с ним. Только с ней.
Зинаида осталась. Она мыла посуду, пока Галина сидела за пустым столом. Крошки от пирога, пятно от красного вина на скатерти, запах чеснока и корицы. Всё то же. Всё другое.
— Ты как? — спросила Зина, не оборачиваясь от раковины.
— Не знаю.
— Это нормально.
Олег появился на кухне через час. Дети спали. Он стоял в дверном проёме и выглядел меньше, чем обычно. Сто восемьдесят четыре сантиметра, но сейчас казалось, что не больше ста семидесяти.
— Галь.
— Да.
— Зачем ты так?
— А как?
Он потёр лицо руками. Щетина шуршала по ладоням.
— Не так. Не при людях.
— А при ком? При мне ты два месяца делал вид, что всё нормально. При Ларисе делал вид, что холостой. При детях делал вид, что хороший отец. Людей, при которых ты не притворяешься, не осталось.
Он сел. Стул скрипнул.
— Это было два раза, — сказал он.
— Три. Я дважды видела твою машину. И ещё один раз Зина проверила. В среду.
Он посмотрел на Зинаиду. Та сушила тарелку полотенцем и не обернулась.
— Зина, какого.
— Ты правда хочешь сейчас предъявлять? — спросила Зинаида. Голос был таким же тихим, как у Аллы Петровны, но от него захотелось встать и выйти. — Правда?
Он замолчал.
Ночь прошла без сна. Галина лежала в спальне, Олег на диване в гостиной. Зина уехала в гостиницу.
В три часа ночи Галина встала, пошла на кухню, налила воды. Стояла у окна и смотрела на парковку. Серебристый «Солярис» был на месте. Фонарь мигал.
Она думала не о нём. Не о Ларисе. О себе.
О том, что четырнадцать лет можно прожить рядом с человеком, знать его привычки, запахи, интонации, и не знать ничего. О том, что доверие не разбивается. Оно рассыхается, как та яблоня у мамы на даче: снаружи кора, листья, плоды, а внутри труха.
О том, что дети завтра проснутся и пойдут в школу. Кирилл попросит деньги на столовую. Поля забудет сменку. И жизнь продолжит крутиться, как стиральная машина, которую некому остановить.
Вода в стакане была тёплой. Она вылила её в раковину.
Утром Олег уехал раньше, чем проснулись дети. Оставил записку на холодильнике: «Поговорим вечером».
Галина сняла записку, сложила вчетверо и убрала в карман халата.
Вечером он пришёл в семь. С цветами. Розы, красные, двенадцать штук, в целлофане с лентой. Она поставила их в вазу на кухонном подоконнике. Вода была холодной, стебли поскрипывали о стекло.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Говори.
Он сел за стол. Она осталась стоять у раковины.
— Это была ошибка. Глупость. Я не знаю, как это объяснить.
— И не надо.
— Галь, я не хочу, чтобы.
— Что? Чтобы я ушла? Или чтобы я узнала?
Он промолчал. И это молчание сказало ей больше, чем любые слова. Он боялся не того, что сделал. Он боялся, что его поймали.
— Я не ухожу, — сказала Галина. — Пока. У нас дети. Ипотека. И я не собираюсь ломать их жизнь из-за твоей ерунды.
— Это не ерунда.
— Для меня ерунда. Потому что ты ерундой это сделал.
Он поднял на неё глаза. В них было что-то, чего она не видела раньше. Не раскаяние. Растерянность. Он не понимал, что происходит. Он ждал крика, скандала, слёз, собранных вещей. А получил спокойную женщину у раковины, которая говорит ему, что он ерунда.
С Ларисой Галина не разговаривала три недели после ужина. Потом Лариса позвонила сама.
Голос дрожал. Она говорила быстро, глотая окончания, как делала всегда, когда нервничала.
— Галь, послушай. Я знаю, что ты. Я понимаю. Но дай мне сказать.
— Говори.
— Это я виновата. Он пришёл чинить кран, и.
— Лариса. Кран.
— Ну да. Кран потёк. Я попросила.
— Кран потёк два месяца назад. Ты тогда ещё говорила. И починить его можно за сорок минут. А он приходил по три часа.
Молчание.
— Я не буду тебя обвинять, — сказала Галина. Пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели, но голос не дрогнул. — Ты взрослый человек. Он взрослый человек. Вы оба сделали выбор. Но я тоже делаю выбор. И мой выбор такой: мы больше не подруги.
— Галь.
— Подожди. Я не ору. Не мщу. Не рассказываю всем вокруг, хотя могла бы. Я просто больше не хочу тебя знать. Не потому, что ненавижу. Потому что не могу уважать.
Лариса заплакала. Галина слышала, как она всхлипывает, как пытается что-то сказать, но слова застревают.
— Прощай, — сказала Галина и положила трубку.
Потом долго стояла у окна. Чайник давно закипел и остыл. Розы на подоконнике начали раскрываться: лепестки разошлись, и два уже подсохли по краям.
Прошёл месяц.
Олег стал другим. Не лучше, не хуже. Другим. Приходил вовремя. Жвачку не жевал. Телефон не переворачивал. Начал разговаривать с детьми за ужином, чего не делал уже года два: спрашивал Кирилла про тренировки, Полю про рисование.
Галина наблюдала. Не доверяла. Наблюдала.
Однажды вечером он сказал:
— Я ходил к психологу.
— Зачем?
— Разобраться.
— В чём?
— В том, почему я сделал то, что сделал.
— И что?
— Она сказала, что мне было скучно. Что я искал новизну. Что это не про Ларису. Что это про меня.
Галина отхлебнула чай.
— И ты за это заплатил три тысячи.
— Четыре.
— Четыре тысячи за то, чтобы тебе сказали, что ты эгоист.
— Примерно.
Она чуть не улыбнулась. Чуть. Углы губ дрогнули и остались на месте.
— Ты можешь мне не верить, — сказал он. — Я понимаю. Но я пытаюсь.
— Я вижу.
— Это значит что-то?
— Это значит, что я вижу.
Он кивнул. Встал, вымыл свою чашку, поставил в шкаф. Ушёл в комнату.
Галина осталась на кухне. Белая кружка с отколотым краем, пар от чая, окно с парковкой и тополями. Фонарь горел ровно: починили наконец.
Зинаида звонила каждые четыре дня. Коротко, по делу.
— Как?
— Живу.
— Он?
— Старается. Или делает вид.
— А ты?
— Жду. Сама не знаю, чего.
— Это нормально, Галк.
— Ты уже говорила.
— И ещё скажу.
Галина клала трубку и шла к детям. Проверить уроки, погладить форму, заплести Поле косу на утро. Привычные движения, привычные руки, привычные пряди волос между пальцами.
В один из таких вечеров Кирилл спросил:
— Мам, а почему тётя Лариса больше не приходит?
Галина замерла. Щётка в руке, Полина голова перед ней, светлые волосы с запахом детского шампуня.
— Мы поссорились.
— Из-за чего?
— Из-за взрослых вещей.
— Это папа виноват?
Она посмотрела на сына. Тринадцать лет, серые глаза Олега, её подбородок с ямочкой. Он всё видел. Дети всегда всё видят.
— Виноваты оба, — сказала она. — И папа, и тётя Лариса. Но мы с папой это решаем. Вместе.
— Вы не разведётесь?
— Нет.
Это «нет» прозвучало увереннее, чем она чувствовала. Но Кирилл кивнул и ушёл к себе. Она услышала, как закрылась дверь его комнаты, потом музыку через наушники, приглушённую.
Поля, которая сидела всё это время молча, подняла голову.
— Мам, ты красиво заплела.
— Спасибо, солнышко.
— Мам.
— Да?
— Ты грустная?
Галина присела перед дочерью на корточки. Посмотрела в серые глаза, в которых отражался свет лампы.
— Немножко. Но это пройдёт.
Поля обняла её за шею. Тонкие руки, запах шампуня, тёплое дыхание в шею. Галина закрыла глаза.
Новый год они встречали вчетвером. Без гостей, без салатов из крабовых палочек, без просекко.
Олег купил ёлку, настоящую. Кирилл помогал наряжать, Поля вешала звезду, забравшись на табуретку. Квартира пахла хвоей и мандаринами.
Галина стояла в дверном проёме кухни и смотрела на них. Олег поправлял гирлянду, Кирилл подавал игрушки, Поля командовала. Обычная семья. Обычный вечер. Обычная ёлка.
Только теперь она знала цену этой обычности.
Олег обернулся, поймал её взгляд. Улыбнулся. Не той прежней улыбкой, лёгкой и беззаботной. Другой. В ней было виноватое, и просящее, и что-то ещё, чему она не могла подобрать слово.
Она не улыбнулась в ответ. Но и не отвернулась.
Это было честнее улыбки.
В январе Галина достала из кармана халата записку, которую сложила вчетверо в то утро после ужина. «Поговорим вечером.» Его почерк: крупный, с наклоном влево, буква «г» похожа на цифру восемь.
Она развернула её, разгладила ладонью на столе. Посмотрела.
Потом порвала. На четыре части, потом ещё на четыре. Мелкие клочки бумаги легли в мусорное ведро, на картофельные очистки и чайный пакетик.
Зашла в ванную. На раковине лежала мыльница, зубные щётки в стакане: две взрослые, две детские. Его бритва на полке. Её крем.
Всё на месте. Всё как всегда.
Она включила воду, умылась холодной и посмотрела в зеркало. Женщина тридцати восьми лет, русые волосы, веснушки, морщинка между бровей. Серьги с бирюзой она не снимала. Красивые.
Из комнаты донёсся смех Поли и ворчание Кирилла. Олег что-то говорил им, и оба смеялись.
Галина закрыла кран. Вытерла лицо полотенцем. Повесила его ровно, на перекладину.
Пошла к ним.
Не потому, что простила. Не потому, что забыла. Потому что это была её жизнь, её дети, её дом с обоями, которые они выбирали вместе, с ипотекой, которую платили вместе, с будильником на тумбочке, который вечно отставал.
И уходить из собственной жизни она не собиралась.
Розы на кухонном подоконнике стояли уже третью неделю. Лепестки подсохли по краям, но она так и не выбросила. Что-то в этой постепенности казалось ей честным.
