— А это что за кавалер у тебя за столом сидит? Ксюшенька, мать с порога кричит, а ты и бровью не ведёшь!
Ксения поставила блюдо с курицей обратно на плиту.
В прихожей её однушки на Уралмаше разувалась мама, Галина Степановна, с контейнером в руках. Следом отец, Николай Петрович, пристраивал ботинки на полку. Ключ от квартиры у родителей был свой — «на всякий случай». Случай наступал примерно раз в неделю и всегда без звонка.
За столом сидел Артём. Они встречались четыре месяца, и сегодня он впервые пришёл к Ксении на ужин.
— Здравствуйте, — Артём привстал.
— Сиди, сиди! — Галина Степановна прошла на кухню, не снимая бордовой стёганой жилетки с брошью-бабочкой на груди. — Мы на минутку. Проведать. Имеем право — или уже нет?
Она открыла холодильник. Постояла. Покачала головой.
— Салат из ведёрка. Сыр с плесенью — это сколько же он стоит? Ксюша, у тебя ипотека, а ты сыры покупаешь!
— Мама, у меня гость.
— Вот и я говорю — гость! А мать не в курсе!
Из прихожей тем временем доносилось шуршание. Отец перебирал обувь на полке.
— Третьи кроссовки за год, — сообщил он оттуда. — Куда столько ног-то?
Потом прошёл в комнату, сел в кресло и открыл в телефоне сканворд. Отец умел переходить в режим ожидания — как стиральная машина: гудит, присутствует, но не участвует.
Галина Степановна хозяйничала. Потрогала новую настольную лампу — «зачем покупала, у нас на антресолях такая же лежит, только рабочая». Задёрнула штору. Переставила сахарницу с подоконника на стол, где та стояла при её прошлом визите. Открыла верхний шкафчик, пересчитала глазами чашки.
— А сервиз где, который мы тебе на новоселье дарили?
— На антресолях, мама. Как ваша лампа.
— Вот! Материнский подарок — на антресолях, а сыры с плесенью — на столе! Всё понятно с тобой!
Она выложила пирог из контейнера прямо на Ксенину тарелку, отодвинув с неё курицу, отрезала кусок и поставила перед Артёмом — не спрашивая, будет ли он. Потом села — на место Ксении — и повернулась к нему.
— Ну. Кем работаешь?
— Инженер-наладчик. На заводе.
— Сколько получаешь?
— Мама, — Ксения обернулась от плиты.
— А что такого?! Я мать, я обязана знать, кто к моей дочери ходит! — Галина Степановна даже не посмотрела в её сторону. — Квартира своя есть? Прописан где? Родители кто? Пьющие?
Артём отвечал ровно, но вилку отложил.
— Живу с мамой пока. Коплю на своё.
— С ма-амой, — протянула Галина Степановна. — В тридцать лет. Понятно всё с тобой. А намерения у тебя какие? Жениться собираешься или так, чаи гонять? Ты учти: девочка у нас с квартирой, к ней всякие липнут!
— Мама.
— Что — мама?! Я обязана спросить! Отец, ты чего молчишь? Тебе вообще не интересно, кто у дочери за столом сидит?
— Интересно, — отозвался из комнаты отец, не отрываясь от сканворда.
Тут у неё в кармане жилетки запел телефон. Она глянула на экран, ткнула в громкую связь — руки были заняты контейнером, из которого она уже выкладывала пирог на Ксенину тарелку.
— Люда, да! Пирог режу, руки заняты, говори так!
Из динамика на всю кухню:
— Ну что, посмотрела жениха-то? Галь, не томи!
— Смотрю вот! — Галина Степановна голос понижать не стала. — Инженер какой-то, с мамой живёт. Ничего, разберёмся! Квартира-то, считай, наша — взнос наш был, значит, и слово наше! Пока я жива, кого попало сюда не пропишут!
Артём поднялся.
— Спасибо за ужин. Я пойду.
Ксения вышла с ним в прихожую. Он завязывал шнурки дольше, чем нужно.
— Позвони потом, — буркнул он, не глядя. — В общем, позвони.
Дверь закрылась.
На кухне Галина Степановна уже перекладывала курицу с блюда в контейнер из-под пирога — «чего добру пропадать, вы всё равно вдвоём не съели бы, а теперь и подавно».
— Обиделся он! Скажите пожалуйста! Нежный какой! — она захлопнула крышку. — Я тебя от проходимца уберегла, между прочим!
— Вы меня от ужина уберегли.
— Ты как с матерью разговариваешь?! — голос пошёл вверх, на соседей. — Без нас ты бы ничего не имела! Мы тебе на первый взнос дали! Жила бы сейчас в общаге со своими картинками!
Ксения молчала. Собирала со стола тарелки — свою, Артёма.
Квартиру она брала в двадцать первом. Три четыреста, взнос шестьсот восемьдесят. Двести восемьдесят — её, накопленные за четыре года фриланса. Четыреста — родительские. Про эти четыреста она слышала потом каждый месяц. Четыреста тысяч оказались не деньгами, а абонементом: на ключ от её двери, на ревизию её холодильника, на допрос её гостей.
— Курицу мы забираем, — подытожила мама, застёгивая сумку. — И вот что, Ксюша. Ты на мать не дуйся. Мы тебе добра хотим. Кто тебе ещё правду скажет, кроме матери?
— Проводи отца до лифта, у него спина, — скомандовала мама уже из прихожей. — Пирог в холодильник убери. И этому своему инженеру не звони — я плохих людей насквозь вижу!
Дверь за родителями закрылась только к одиннадцати.
Спать Ксения не пошла. Открыла ноутбук, зашла в банковское приложение, заказала выписки за пять лет. Достала из ящика тетрадь в клетку.
Переводы шли аккуратно, пятого числа каждого месяца. «На жизнь». Восемь тысяч. Иногда десять — к дню рождения. Иногда пять — «в этом месяце у нас лекарства, ты уж пойми».
Она выписывала столбиком. Дата — сумма. Дата — сумма. Шестьдесят два перевода.
За каждым переводом шёл аудит. Зачем второе платье, у тебя же есть чёрное. Зачем кофе в городе, дома дешевле. Зачем платная программа для работы — рисуй в бесплатной. Отчиталась — молодец, Ксюшенька. Не отчиталась — «мы для неё от пенсии отрываем, а она секреты развела».
Один раз мама нашла в шкафу пакет из магазина одежды и неделю не разговаривала. Не с Ксенией — с платьем. Ксении она как раз высказала всё.
В прошлом году Ксения купила планшет для работы, за шестьдесят четыре тысячи. Инструмент, на нём она рисует то, чем платит ипотеку. Мама узнала цену через Леру, двоюродную, и звонила три вечера подряд: «Мы с отцом на лекарствах экономим, а она игрушки себе за шестьдесят тысяч!» Планшет с тех пор при родителях лежал в ящике стола. Как контрабанда.
К третьему часу ночи столбики сошлись. Ксения пересчитала дважды — привычка сдавать макеты без опечаток распространялась и на деньги.
Четыреста тысяч — взнос. Четыреста девяносто семь тысяч четыреста — переводами.
Итого: восемьсот девяносто семь тысяч четыреста рублей.
Ксения закрыла тетрадь и открыла калькулятор кредитов.
В субботу днём написала Лера, двоюродная: «Твоя мама вчера у подъезда рассказывала, что ты жениха привела, а он сбежал, как её увидел. Держись там». Лера живёт с родителями Ксении в одном дворе и все новости узнаёт раньше участников событий.
В воскресенье вечером позвонила мама. Ксения поставила телефон на стол — говорить, держа его у уха, после пятницы не хотелось.
— Ну что, одумалась? — начала Галина Степановна без здравствуй. — Отец после твоих фокусов с давлением лежит. Сто шестьдесят на сто! Довела отца!
— Каких фокусов, мама.
— Таких! При чужом человеке матери дерзить! Люда спрашивает, когда свадьба, а мне и сказать нечего — дочь с матерью не считается! Позорище на весь двор!
Ксения слушала и мешала ложкой суп.
— Мы старые люди, Ксюша, — мама сменила регистр на скорбный. — Нам много ли надо? Чтобы дочь была устроена, чтобы уважала. Вон у Веры Никитичны дочка путёвку матери купила, в санаторий. А моя мне двери не открывает, всё с секретами!
— У вас ключ, мама. Какие двери.
— Вот! Куском хлеба попрекать начала! Ключом попрекать!
— Молчишь? Молчи, молчи! — мама набирала обороты. — А мы вот с отцом подумали: раз ты такая самостоятельная — переводы прекратим! Пятого числа ничего не жди! Посмотрим, как ты запоёшь со своей ипотекой и сырами!
— Хорошо.
— Что — хорошо?!
— Хорошо, мама. Не переводите.
В трубке замолчали.
— Вырастила на свою голову! Бога бы побоялась! Я тебя рожала, ночей не спала, а ты мне — «хорошо»! Извинишься перед матерью — тогда и поговорим! А не извинишься — родная кровь тебе это припомнит, попомни моё слово!
— Ясно.
— Что тебе ясно?! Тебе ничего не ясно! В кого ты такая каменная, я не знаю!
Гудки — мама бросила трубку первой, как всегда, чтобы последнее слово осталось за ней. Ксения доварила суп и дописала заявку в банковском приложении.
Всю неделю мама держала осаду молчанием — проверенный приём, обычно к четвергу Ксения не выдерживала и звонила первой. В этот раз четверг прошёл спокойно. Молчание, как выяснилось, работает в обе стороны, просто раньше никто не проверял.
Во вторник кредит одобрили: девятьсот тысяч на пять лет, платёж двадцать три девятьсот в месяц. Зарплата в студии плюс фриланс — впритык, но потянет. В кассе она попросила выдать наличными. Кассирша пересчитывала пачки и посматривала с интересом, но вопросов не задавала — и на том спасибо.
Дома Ксения сложила деньги в большой почтовый конверт. Подписала печатными буквами: «ВОЗВРАТ». Рядом положила тетрадь и распечатанный лист — расписку, составленную по образцу из интернета.
Позвонила сама. Впервые за пять лет — первой.
— Мама, приходите в субботу к трём. Оба. Официально приглашаю.
— Официально! — фыркнула трубка. — Фифа какая нашлась. Извиняться надумала? Давно пора. Пирог испеку, с вишней. Твой любимый.
Любимый пирог был с капустой. Но это мама решила ещё лет двадцать назад, и переубеждать её Ксения давно бросила.
В субботу без пяти три в замке повернулся ключ. Звонком родители не пользовались принципиально.
Галина Степановна вошла нарядная: блузка с бантом у горла, клипсы с голубыми камнями — «выходные», из шкатулки. Отец — следом, с пакетом яблок со своей дачи.
— Ну и духота у тебя, — мама с порога двинулась к окну. — Ничего, сейчас проветрим, чайку попьём, поговорим по-человечески. Пирог с вишней, как обещала! И стол зачем к окну переставила? Неудобно же! Стоял нормально…
Она осеклась. На столе лежали три предмета: тетрадь в клетку, толстый конверт и лист бумаги.
— Это что за канцелярия?
— Садитесь. Чай сейчас будет.
— Нет уж, ты объясни! — но села. Отец сел рядом, пакет с яблоками поставил у ножки стола, аккуратно.
Ксения разлила чай по трём чашкам, села напротив и открыла тетрадь.
— Здесь все ваши переводы за пять лет. Дата, сумма, всё по выпискам. И четыреста тысяч на взнос — отдельной строкой. Всего восемьсот девяносто семь тысяч четыреста. Я округлила до девятисот. — Она положила ладонь на конверт. — Здесь девятьсот тысяч. Наличными. Это возврат.
Секунды три было тихо. Потом Галина Степановна отодвинула чашку — чай плеснул на блюдце.
— Что-о? Ты что удумала?!
— Вернуть долг. Вы пять лет говорите, что без вас я бы ничего не имела. Больше говорить не о чем — вот всё, до рубля. Здесь расписка. Подпишите, что деньги получили.
— Да ты!.. — мама поднялась со стула. — Да я тебя растила! Я тебе эти деньги от сердца отрывала, от пенсии, а ты их мне в лицо швыряешь?!
— Не швыряю. Возвращаю. И дальше слушайте внимательно. Приходить ко мне — по приглашению. Ключ оставите сегодня здесь. Мои покупки, мои деньги и моя личная жизнь не обсуждаются. Ни со мной, ни с тётей Людой по громкой связи.
— Это Людка тебя научила?! Или инженер твой? — Галина Степановна оглядела кухню, будто искала подсказчика за шторой. — В наше время дети родителей досматривали, а не расписки им подсовывали!
— Досматривали? — Ксения подняла глаза. — Вам шестьдесят три, мама. Вы вчера у подъезда два часа стояли, соседкам про меня рассказывали. Досматривать вас пока рано.
— Правила она мне ставить будет! Мать — по приглашению! Дожила! — Галина Степановна прижала ладонь к груди, к броши. — У меня сердце, между прочим! Врач сказал — не волноваться! Ты хочешь, чтобы я тут у тебя слегла?!
— Не хочу. Поэтому и предлагаю приходить по приглашению. Спокойнее будет всем.
— Коля! — мама повернулась к мужу, ища опоры. — Ты слышишь, что она несёт?! Скажи ей!
Отец встал и вышел на лестничную клетку. Курить. Хотя бросил три года назад.
— Вот! Довела отца! — мама набрала воздуха. — Кредит взяла, да? Умная! В долги влезла, лишь бы матери нагадить! Потому и сидишь одна в свои двадцать девять! Ни мужа, ни детей — одни картинки в компьютере!
— Одни картинки? — Ксения отложила ручку.
Пауза висела недолго, но мама её заметила. И не обрадовалась.
— Эти картинки платят ипотеку, — ровно сказала Ксения. — Теперь будут платить ещё и кредит. Справятся.
Вернулся отец. От него пахло подъездом, сигарету он, судя по всему, так и не нашёл у кого стрельнуть. Постоял у стола. Придвинул к себе тетрадь, надел очки. Листал долго, водил пальцем по столбикам — как когда-то проверял её школьные задачи по математике.
— Пятого числа, — сказал он тихо. — Всё сходится. Я же сам и переводил, с карты.
— Коля, не смей!
— Галя. Она пять лет слушала, что всем нам обязана. Теперь не обязана. Арифметика.
— Коля!!
Он взял ручку. Подписал расписку медленно, по-старому, как документы в сберкассе — сверяя каждую цифру. Взял конверт, взвесил в руке и убрал во внутренний карман куртки.
— Ты что делаешь?! — Галина Степановна дёрнулась к нему, и крышка от контейнера с пирогом выскользнула у неё из рук и укатилась под стол.
Никто за ней не полез.
— Пойдём, Галя, — сказал отец. — Дочь всё сказала.
— Ноги моей здесь больше не будет! Знать тебя не желаю! Неблагодарная! — мама уже гремела обувной полкой в прихожей. — Кому ты нужна будешь со своими правилами?!
— Себе, — сказала Ксения. — Теперь это моя жизнь.
Ключ лёг на тумбочку в прихожей — отец положил его молча, выходя последним.
Замок щёлкнул. Стало тихо.
Ксения вернулась на кухню. Три чашки, две нетронутые, крошки от пирога, крышка под столом. Посуду она мыть не стала — успеется. Впервые беспорядок на этой кухне был только её.
Через три недели позвонила Лера. Тётя Галя, доложила она, неделю обзванивала родню — про неблагодарную дочь, которая «выкупилась от родной матери, как от бандитки». Только сочувствия не собрала: тётя Люда ей прямо сказала — деньги вернула, не украла же, другие бы радовались, у Веры Никитичны вон дочка третий год на карту ноль целых переводит. Теперь Галина Степановна не разговаривает и с сестрой. Двор притих: обсуждать стало нечего, а придумывать при живой Лере рискованно.
Отец, по словам Леры, отнёс конверт в банк и открыл вклад. Под какой процент — жене не сказал. Ксении он прислал одно сообщение: «Деньги в сохранности. Яблоки вы в прихожей забыли, они хорошие. Отец».
Артём написал один раз — позвал на выставку графики в следующую субботу. Ксения ответила, что посмотрит расписание. Про её родителей он не спрашивал.
Пятого числа списался первый платёж по кредиту — двадцать три девятьсот. А перевод «на жизнь» впервые за пять лет не пришёл, и это была лучшая новость месяца. Планшет теперь лежал на столе, а не в ящике. Мама не звонила. Через тётю Люду передала, что «пусть сама первая звонит, тогда и посмотрим». Ксения передавать ничего не стала: смотреть ей было на что и без этого — в студии дали новый проект, как раз на сумму двух платежей вперёд.
Расписку она убрала в файл к ипотечному договору.
