Кабинет нотариуса пах новой мебелью и чем-то сладковатым, может быть, освежителем воздуха, может быть, духами предыдущей посетительницы. Ирина заметила это, пока искала глазами стул. Стульев было три. Два у стола, один у стены, чуть в стороне, будто его отодвинули и забыли вернуть.
Она села на ближний. Сумку поставила на колени. В сумке лежала папка, а в папке лежало всё, что осталось от двенадцати лет совместной жизни с Костей. Свидетельство о браке. Свидетельство о смерти. Выписка из домовой книги. Копия паспорта. Справка из поликлиники, которую она взяла на всякий случай и сама не знала зачем.
Нотариус, Альбина Рашидовна, невысокая женщина с короткой стрижкой и в очках на цепочке, листала что-то в компьютере. Не поднимая головы, сказала:
— Минуту.
Ирина кивнула. Потом поняла, что нотариус не видит её кивка, и сказала вслух:
— Да, конечно.
Голос прозвучал тише, чем она хотела. Она откашлялась. Потом зачем-то расстегнула молнию на сумке и снова застегнула.
Костя умер сорок три дня назад. Инсульт. На работе, прямо за столом, в половине третьего дня. Коллеги вызвали скорую, но когда она приехала, Костя уже не дышал. Ему было сорок семь. Ирине сорок четыре.
Они жили в двухкомнатной квартире на Ферганской. Квартира была Костина, он получил её ещё до свадьбы, от бабушки по дарственной. Ирина это знала с самого начала и никогда не спорила. Квартира Костина. Это было понятно.
Но Костя не оставил завещания.
А у Кости была сестра.
Валентина Сергеевна, Костина старшая сестра. Валя. Золовка.
Ирина не могла сказать, что они враждовали. Не враждовали. Но и дружбой это назвать было нельзя. Скорее, существовали рядом, как две соседние квартиры: стена общая, а жизнь разная.
Валя была на шесть лет старше Кости. Жила в Мытищах с мужем Геннадием и взрослым сыном Денисом. Работала в каком-то управлении, Ирина точно не запомнила, кажется, что-то связанное с кадастром. Или с архивом. Костя как-то объяснял, но она тогда слушала невнимательно, потому что варила борщ и одновременно искала крышку от кастрюли, которая закатилась за холодильник.
Валя приходила к ним раза три-четыре в год. На Новый год, на Костин день рождения и иногда просто так, без повода. Приносила пирог. Всегда один и тот же пирог: с яблоками и корицей. Ирина его не любила, но ела и благодарила.
После похорон Валя позвонила через неделю. Голос был деловой.
— Ира, ты подала на наследство?
— Ещё нет. Мне сказали, что шесть месяцев.
— Шесть месяцев это срок. Подать нужно раньше. Я тоже подам.
Ирина тогда не ответила ничего. Положила трубку и минуту стояла у окна. На подоконнике лежала Костина зажигалка, хотя Костя бросил курить четыре года назад. Зажигалка просто лежала. Никто её не убирал.
Альбина Рашидовна подняла голову от монитора.
— Ирина Михайловна?
— Да.
— Вы по наследственному делу после Полякова Константина Сергеевича?
— Да.
Нотариус протянула руку.
— Давайте документы. Начнём с паспорта.
Ирина открыла папку. Руки слушались, но пальцы были холодные, хотя в кабинете было тепло. Она достала паспорт, положила на стол. Свидетельство о браке. Свидетельство о смерти. Выписку.
Альбина Рашидовна взяла паспорт, открыла на странице с регистрацией, посмотрела. Потом взяла свидетельство о браке. Посмотрела дату.
— Двенадцать лет.
— Да. В августе было бы тринадцать.
Нотариус ничего не сказала на это. Положила документы ровной стопкой перед собой и стала печатать что-то в компьютере. Клавиатура щёлкала негромко, но в тишине кабинета каждое нажатие было слышно.
Ирина смотрела на стену за спиной нотариуса. Там висел календарь. Апрель. Под календарём стоял маленький горшок с фиалкой. Фиалка цвела, три фиолетовых цветка, один чуть наклонился.
Дверь открылась без стука.
Валя вошла так, будто пришла к себе домой. Пальто не расстёгнуто, в руках большая чёрная сумка, на лице выражение, которое Ирина хорошо знала. Это было выражение человека, который уже всё решил и пришёл только объявить.
— Здравствуйте, я Полякова Валентина Сергеевна, сестра умершего.
Альбина Рашидовна сняла очки и посмотрела на неё.
— Здравствуйте. У вас назначено?
— Нет. Но я по тому же делу. По наследству Полякова.
— Присядьте, пожалуйста.
Валя села на второй стул. Поставила сумку между ног. Посмотрела на Иринины документы на столе и поджала губы.
Ирина почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха. От предчувствия. Она видела этот поджатый рот раньше. На поминках, когда Валя сказала Геннадию на кухне, думая, что Ирина не слышит: — Она эту квартиру теперь не отдаст, вот увидишь.
Ирина тогда стояла в коридоре с мусорным пакетом в руке и думала, что нужно вынести мусор. И что нужно позвонить Костиному начальнику. И что нужно найти полис. И что Валя, наверное, права: квартиру она не отдаст, потому что ей больше негде жить.
— Я тоже наследница первой очереди, — сказала Валя. — Сестра.
Альбина Рашидовна кивнула.
— Сестра наследницей первой очереди не является. Первая очередь это супруга, дети, родители.
Пауза.
Валя моргнула.
— Как это?
— Полякова Ирина Михайловна, супруга. Она наследница первой очереди. Родителей, насколько мне известно, нет в живых. Детей нет. Сестра это вторая очередь.
Валя выпрямилась на стуле.
— Подождите. Я хочу сказать кое-что важное.
Нотариус надела очки обратно.
— Слушаю.
Ирина потом думала: если бы Валя сказала это спокойно, может быть, всё пошло бы иначе. Может быть, нотариус отнеслась бы внимательнее. Может быть, попросила бы уточнить. Но Валя не умела говорить спокойно, когда чувствовала, что теряет контроль.
Она заговорила громко. Не крича, нет. Но так, что фиалка на полке, казалось, чуть качнулась.
— Этот брак фиктивный. Я хочу, чтобы это было зафиксировано. Мой брат женился на ней для прописки. Она приехала из Калуги, ей нужна была московская регистрация. Никакой семьи у них не было. Жили в одной квартире, но как соседи. Раздельные комнаты, раздельные деньги. Я могу это подтвердить. У меня есть свидетели.
Тишина.
Альбина Рашидовна не пошевелилась. Очки сидели на носу, руки лежали на столе по обе стороны от клавиатуры. Она смотрела на Валю ровно, без выражения, как смотрят на человека, который ещё не договорил, но уже всё сказал.
Ирина открыла рот.
— Это неправда.
Голос сел. Она повторила громче:
— Это неправда. Мы жили вместе двенадцать лет. Нормально жили.
— Нормально? — Валя повернулась к ней. — Детей нет. Общего счёта нет. Ты работала в своей библиотеке, он работал в своей конторе. Что общего? Адрес прописки?
Ирина посмотрела на свои руки. На безымянном пальце левой руки блестело обручальное кольцо. Тонкое, золотое, с маленькой царапиной. Царапина появилась на третий год, когда она зацепилась за дверную ручку в ванной. Костя тогда сказал: — Давай отнесём в мастерскую. Она ответила: — Зачем, оно же не сломалось. Так и осталось с царапиной.
— У нас была семья, — сказала Ирина. Тихо. Не Вале. Скорее, столу.
Альбина Рашидовна подвинула к себе свидетельство о браке. Посмотрела на него. Потом положила обратно.
— Валентина Сергеевна.
— Да.
— Признание брака фиктивным, это судебная процедура. Она проводится при жизни обоих супругов. После смерти одного из супругов брак фиктивным признать нельзя, за исключением очень узких обстоятельств, которых я в данном случае не вижу.
Валя наклонилась вперёд.
— Но я же вам объясняю…
— Я вас услышала. — Нотариус сняла очки и протёрла стекло краем рукава. Медленно. Потом надела обратно. — Свидетельство о браке действительно. Оно зарегистрировано, не оспорено, не отменено. У меня нет оснований подвергать его сомнению. Ваш брат при жизни не обращался в суд с таким иском?
— Нет, но…
— Не обращался. Ирина Михайловна является наследницей первой очереди по закону.
Валя сжала ручку сумки.
— Вы что, на её стороне?
Альбина Рашидовна посмотрела на Валю. Без раздражения. Без сочувствия. Так, как смотрит человек, который за тридцать лет работы видел и не такое.
— Я не на чьей-то стороне. Я работаю с документами. У документов нет сторон.
Валя открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Я буду жаловаться.
— Это ваше право. Но сейчас я работаю с Ириной Михайловной. Прошу вас подождать в коридоре. Если вы хотите подать заявление о принятии наследства как наследница второй очереди, я приму вас отдельно.
— Второй очереди?!
— Второй очереди.
Валя встала. Стул скрипнул по полу. Она взяла сумку, повесила на плечо, застегнула пальто, хотя в кабинете было тепло. Просто стала перебирать пуговицы. Верхнюю застегнула, среднюю пропустила, нижнюю застегнула.
— Я это так не оставлю, — сказала она от двери.
Альбина Рашидовна уже смотрела в монитор.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.
Ирина сидела и не могла пошевелиться. В горле стоял комок. Не от слёз. От чего-то другого. Может быть, от стыда. Может быть, от того, что двенадцать лет брака только что назвали пропиской.
Она вспомнила, как они с Костей встретились. Это было в электричке, смешно сказать. Она ехала от подруги из Подольска, он ехал с дачи. Оба опоздали на свои вагоны и оказались в тамбуре. Он спросил: — Вы не знаете, эта электричка до Курской? Она сказала: — Не знаю, я сама гадаю. Он засмеялся. У него был такой смех, будто он удивлялся, что ему смешно.
Потом они сидели рядом. Потом он вышел вместе с ней на её станции и сказал, что проехал свою. Она подумала, что он врёт. Он не врал. Вернулся на следующей электричке, но перед этим записал её телефон на билете.
Она хранила этот билет. Он лежал в книге «Три товарища» на полке в спальне. Между сто двенадцатой и сто тринадцатой страницей. Она не знала, почему именно там. Просто положила и запомнила.
Костя знал про билет. Однажды нашёл случайно, когда искал свои очки. Посмотрел, улыбнулся, положил обратно и ничего не сказал.
— Ирина Михайловна?
Она вздрогнула.
— Да. Простите.
— Ничего. Давайте продолжим.
Альбина Рашидовна работала спокойно. Вносила данные. Иногда спрашивала уточнения.
— Квартира по адресу Ферганская, дом восемь, квартира тридцать один?
— Да.
— Получена по договору дарения в две тысячи восьмом году?
— Да. Бабушка подарила.
— Бабушка по отцу?
— По матери. Нет. По отцу. Ой. По матери. Костина бабушка по линии матери.
Нотариус посмотрела на неё поверх очков.
— Не торопитесь. Я проверю по документам.
Она открыла выписку. Провела пальцем по строке.
— Дарственная от Поляковой Анны Фёдоровны. Это мать вашего супруга?
— Нет, бабушка.
— Хорошо.
Ирина вытерла ладони о юбку. Ладони были мокрые. Она не знала, от чего потеют руки, когда ты ничего не делаешь, просто сидишь на стуле в кабинете с фиалкой и календарём.
Кстати. Фиалка. Ирина вдруг подумала, что у них с Костей на кухне тоже стояла фиалка. Белая. Костя купил её однажды на рынке, просто потому что увидел. Она засохла через два месяца, потому что оба забывали поливать. Потом горшок стоял пустой ещё полгода, пока Ирина не поставила в него карандаши.
Она улыбнулась. Потом спохватилась, что улыбается в кабинете нотариуса через сорок три дня после смерти мужа, и перестала.
Альбина Рашидовна распечатала два листа. Положила перед Ириной.
— Это заявление о принятии наследства. Прочитайте, проверьте данные. Если всё верно, подпишете.
Ирина взяла первый лист. Буквы расплывались. Не от слёз. От усталости. Она плохо спала последние полтора месяца. Засыпала в три, просыпалась в пять. Между тремя и пятью видела один и тот же сон: она идёт по коридору, а в конце коридора дверь, и за дверью Костя что-то говорит, но она не может разобрать слов.
Она моргнула. Сосредоточилась. Прочитала.
Фамилия, имя, отчество. Адрес. Дата смерти. Состав наследства: квартира по адресу… Основание: свидетельство о браке…
Всё было правильно.
— Здесь написано «супруга». Это достаточно? Валентина может оспорить?
Альбина Рашидовна сложила руки на столе.
— Оспорить можно всё что угодно. Подать иск в суд можно хоть завтра. Но у вас есть свидетельство о браке. Оно действительно. Никем не оспорено. Брак зарегистрирован двенадцать лет назад. Вы прописаны в квартире. Ваш супруг завещания не оставлял. По закону вы единственная наследница первой очереди.
Она помолчала.
— А ваша золовка, при всём уважении, может подавать в суд. Это её право. Но я бы не рекомендовала ей тратить деньги на адвоката.
Ирина посмотрела на ручку, которую протянула нотариус. Обычная синяя ручка, с колпачком. Колпачок был чуть погрызен. Может быть, предыдущий посетитель нервничал.
Она взяла ручку. Подписала первый лист. Подписала второй.
В коридоре Валя сидела на банкетке. Сумка стояла рядом, пальто расстёгнуто, в руке телефон. Она что-то быстро печатала. Увидела Ирину и убрала телефон.
— Ну что?
Ирина остановилась. Не хотела разговаривать. Хотела выйти на улицу, сесть в машину и просто посидеть с закрытыми глазами пять минут. Может, десять.
Но Валя уже встала.
— Ну что, подписала? Быстро ты.
Ирина посмотрела на золовку. Валя была на полголовы выше. В молодости, наверное, считалась красивой. Сейчас лицо было жёсткое, подсушенное. Глаза Костины. Те же серые глаза. Ирину это всегда немного пугало: в чужом, неласковом лице Валентины иногда мелькал Костя. Как случайное отражение в витрине.
— Валя, — сказала Ирина. — Мы жили вместе двенадцать лет. Ты это знаешь.
— Я знаю, что я видела.
— А что ты видела?
Валя дёрнула плечом.
— Что ты работала библиотекарем за копейки, а Костя за всё платил. Что у вас нет детей. Что ты ему даже борщ не варила, он сам готовил.
— Костя любил готовить.
— Костя не любил готовить. Он любил есть. А готовил, потому что ты не умела.
Ирина открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поняла, что Валя права. Частично. Костя действительно готовил лучше. И чаще. И Ирина действительно не умела варить борщ так, как ему нравилось. Она пробовала трижды. На третий раз Костя молча съел тарелку, сказал — вкусно и на следующий день сам купил свёклу.
Но это не значит то, что из этого делает Валя.
— Это была семья, — сказала Ирина. — Не такая, как ты хотела. Но семья.
Валя посмотрела на неё долго. Потом отвернулась.
— Я пойду к нотариусу.
— Иди.
Ирина не стала ждать. Вышла в подъезд, потом на улицу. Апрель, серый, с лужами. Машина стояла через дорогу. Старый Костин «Логан», который он купил в шестнадцатом году и называл «конь». Ирина так и не переоформила его на себя. Это было в списке дел, вместе с квитанциями за коммуналку, вместе с записью к стоматологу, вместе со звонком маме.
Она села в машину. На зеркале болтался ароматизатор в форме ёлочки. Давно выдохся, но она не снимала. Костя повесил.
Телефон зазвонил. Подруга Лена.
— Ир, ну как?
— Подписала.
— А Валька?
— Была. Сказала, что брак фиктивный.
Пауза.
— Что-о?
— Прямо при нотариусе. Громко.
— И что нотариус?
— Попросила её выйти.
Лена выдохнула в трубку.
— Ну ничего себе. Ир, ты как?
Ирина посмотрела на руль. На руле был Костин чехол, кожаный, с потёртостью в том месте, где он держал левой рукой.
— Не знаю. Нормально.
— Ирка, ты плачешь?
— Нет.
Она не плакала. Просто глаза были мокрые, но это от ветра, она же открывала окно, когда парковалась. Или не открывала. Она уже не помнила.
Дома она сняла обувь, повесила куртку и прошла на кухню. Чайник стоял на плите. Не электрический, обычный, со свистком. Костя не признавал электрические. Говорил, что вода из них — мёртвая. Ирина смеялась, но электрический так и не купила.
Она включила газ. Поставила чайник.
На столе лежал блокнот. Костин. Он записывал в него всё подряд: номера телефонов, списки продуктов, даты платежей. Ирина открыла его наугад.
Страница от ноября прошлого года. Костин почерк, мелкий, с наклоном влево.
«Молоко, хлеб, яблоки (зелёные!), батарейки, позвонить сантехнику, Ира просила помидоры».
Она посмотрела на строку «Ира просила помидоры». Помидоры. Она действительно просила. В ноябре она делала салат для Лены, которая приходила на ужин. Она сказала: — Кость, купи помидоры, только нормальные, не деревянные. Он купил черри. Она сказала: — Я же сказала нормальные. Он засмеялся.
Вот это и была семья. Не прописка. Не общий счёт. Не борщ.
Помидоры в блокноте.
Через три дня позвонила Валя. Ирина долго смотрела на экран, прежде чем ответить. Экран мигал: «Валентина». Ирина подумала, что нужно поменять имя в контактах. Не «Валентина», а «Валентина С.» Зачем «С.»? Она не знала. Просто мысль пришла и не ушла.
— Да, Валя.
— Я была у юриста.
Ирина молчала.
— Юрист сказал, что шансов у меня нет. Что первая очередь это ты.
Опять молчание. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Потом залаяла собака. Маленькая, судя по голосу.
— Валя, я ничего у тебя не забираю.
— Ты забираешь Костину квартиру.
— Я в ней живу. Двенадцать лет.
— А я его сестра. Родная.
Ирина прижала телефон к уху. Ухо стало горячим.
— Валя, если бы Костя хотел оставить квартиру тебе, он бы написал завещание.
Тишина. Длинная.
Ирина ждала. Она слышала, как Валя дышит. Тяжело, с присвистом. Ирина подумала, что у Вали, кажется, астма. Или это было давно. Или ей казалось.
— Может быть, — сказала Валя.
И повесила трубку.
Ирина не ожидала, что это будет так. Она готовилась к скандалу. К звонкам. К письмам. К суду, может быть. Она даже нашла в интернете адрес юридической консультации и записала телефон на бумажке. Бумажка лежала на холодильнике под магнитом. Магнит был из Анапы, Костя привёз три года назад, когда ездил к другу.
Но Валя больше не звонила.
Через неделю пришло сообщение. Короткое. «Денис сказал, что я неправа. Может, он прав».
Ирина прочитала сообщение два раза. Потом закрыла телефон. Потом открыла и прочитала ещё раз.
Денис. Валин сын. Ему двадцать пять. Ирина видела его на похоронах. Высокий, тихий, в костюме, который был ему чуть великоват в плечах. Он подошёл к ней после кладбища и сказал: — Дядя Костя был хороший. Ирина кивнула. Денис постоял рядом, потом ушёл. Больше они не разговаривали.
Оказывается, Денис разговаривал с матерью. И сказал, что она неправа.
Ирина не стала отвечать на сообщение. Не потому что обижалась. А потому что не знала, что написать. — Спасибо? Глупо. — Я не злюсь? Неправда. Она злилась. Не сильно, но злилась. Где-то под рёбрами жило маленькое злое чувство, как заноза, которую видишь, но пока не трогаешь.
Она написала ответ через два дня. «Хорошо, Валя. Если захочешь, можешь приехать на Костин день рождения. В июле».
Валя не ответила. Ни в тот день, ни на следующий.
А в июне прислала: «Я приеду. Пирог привезти?»
В июле Ирина ждала Валю к трём часам. С утра она убрала квартиру, протёрла полки, поставила на стол вазу с ромашками. Ромашки купила на рынке. Костя не любил ромашки, он любил гвоздики, но гвоздик не было, а ромашки были свежие, с толстыми стеблями.
Валя пришла в десять минут четвёртого. В руках был пирог. Яблочный. С корицей. Тот самый.
Она поставила пирог на стол. Посмотрела на квартиру. На полки. На вазу. На фотографию Кости на серванте, которую Ирина поставила два месяца назад, маленькую, в деревянной рамке. Костя на фотографии улыбался, щуря глаза. Фотография была со дня рождения Лены, позапрошлый год, он стоял во дворе с бумажным стаканчиком в руке.
Валя смотрела на фотографию долго. Потом села за стол.
— Чай будешь? — спросила Ирина.
— Буду.
Ирина поставила чайник. Достала чашки. Две.
Валя молчала. Потом сказала:
— У него тут было иначе. Раньше.
— Что иначе?
— Занавески. Раньше были зелёные.
Ирина кивнула.
— Я поменяла. Года три назад.
— Жёлтые лучше, — сказала Валя. Тихо. Не как комплимент. Скорее как наблюдение.
Чайник засвистел. Ирина сняла его с плиты. Разлила чай. Поставила чашки.
Валя отрезала кусок пирога. Положила Ирине на тарелку. Потом себе.
Ирина откусила. Пирог был сухой, как всегда. Корица перебивала яблоки. Но она жевала и не морщилась.
— Вкусно, — сказала она.
Валя посмотрела на неё.
— Врёшь.
— Вру.
Валя усмехнулась. Впервые за всё время. Не улыбнулась, нет. Усмехнулась. Один уголок рта пошёл вверх, другой остался на месте.
— Костя тоже говорил — вкусно. Каждый раз.
— Я знаю.
Они сидели ещё час. Разговаривали мало. Валя рассказала, что Денис устроился на новую работу, в какую-то логистическую компанию. Что Геннадий поменял машину. Что крышу на даче нужно перекрывать, а мастера запросили такую сумму, что Геннадий два дня ходил красный.
Ирина рассказала, что в библиотеке сделали ремонт и перенесли детский отдел на второй этаж. Что кошка соседки родила четырёх котят и один из них рыжий.
Валя слушала. Иногда кивала.
Когда она уходила, остановилась в прихожей.
— Ира.
— Что?
— Я… — она помялась. Поправила ремень сумки на плече. — Я погорячилась. У нотариуса. Не нужно было так.
Ирина стояла в дверном проёме. За спиной тикали часы в коридоре. Костины часы, настенные, с кукушкой, которая давно не куковала, потому что сломался механизм.
— Ладно, — сказала она.
Не — я тебя прощаю. Не — ничего страшного. Просто — ладно.
Валя кивнула. Вышла. Каблуки простучали по лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда.
Ирина закрыла дверь. Прошла в кухню. На столе стоял пирог, от которого осталась больше половины. Две чашки. Крошки на клеёнке.
Она убрала чашки в раковину. Накрыла пирог полотенцем. Вытерла стол.
Потом достала Костин блокнот. Открыла на чистой странице.
Взяла ручку. Обычную, синюю. Написала:
«Переоформить машину. Заплатить за коммуналку. Купить нормальные помидоры».
Подумала. Дописала:
«Научиться варить борщ».
Закрыла блокнот. Положила его на место. Там, где он лежал всегда, у края стола, рядом с солонкой.
За окном начинался дождь. Мелкий, июльский, тёплый. Такой, после которого всё пахнет асфальтом и тополем.
Ирина включила чайник. Не электрический. Со свистком.
