Нина стояла у машины, держась одной рукой за верх дверцы, а другой прижимая сумку к животу. Воздух на парковке был уже вечерний, сырой, с запахом мокрого асфальта и бензина. После укладки волосы лежали гладко, аккуратно, как Вадиму и хотелось, только самой Нине от этой аккуратности было ни жарко ни холодно. Она стояла, чуть согнувшись, и собиралась с силами, чтобы просто сесть.
Вадим щелкнул брелоком еще раз, открыл ей дверь шире и посмотрел на часы.
– Ну давай быстрее, нас и так ждут.
Нина повернулась к нему не сразу. Боль внизу живота шла волной, плотной, режущей, от которой хотелось не садиться в машину, а лечь прямо тут, на заднее сиденье, и чтобы ее не трогали.
– Вадим, у меня живот режет, — сказала она сквозь зубы.
Он уже усаживался за руль и ответил, даже не глядя как следует:
– Сейчас доедем, выпьешь таблетку. Только давай без сюрпризов, ладно? И так опаздываем.
Она села боком, осторожно, как старуха, подтянула ноги, закрыла глаза на секунду и подумала только одно: надо дотянуть до ресторана, до конца вечера, до дома. До чего угодно, только не сейчас.
***
С самого утра все уже было не так. На кассе в гипермаркете Нина два раза просила Лену из соседней смены подменить ее на пять минут и оба раза почти бегом уходила в туалет. Сидела там, согнувшись, пока не становилось хотя бы возможно выпрямиться. Потом возвращалась обратно, пробивала мешки со штукатуркой, коробки с чайниками по акции, пачки саморезов, пластиковые ведра, рулоны пленки.
Люди шли и шли, карты не проходили, кто-то путал ценники, кто-то требовал вернуть скидку. Нина улыбалась, как положено, и только один раз, когда покупатель слишком долго копался в карманах, оперлась ладонью о край кассы, чтобы не показывать, что ее просто ведет.
– Нин, ты белая какая-то, — сказала Лена, когда они на минуту остались одни. — Домой бы тебе.
— До конца смены дотяну, — ответила Нина.
Сама себе она говорила другое: просто что-то не то съела, сейчас отпустит. Может, спазм. Может, к вечеру пройдет. Она вообще привыкла терпеть. Терпела головную боль, терпела ватные ноги после смены, терпела спину. Терпела настроение покупателей, когда те решали, что старший кассир обязан разрулить и их скидочные карты и их семейные ссоры у ленты. Терпеть было проще, чем выпадать из дела.
Утром Вадим, застегивая рубашку, сказал:
– Сегодня, пожалуйста, без своего хвоста. Это не просто ужин. Там будут Геннадий Семенович с женой, надо нормально выглядеть.
Нина тогда уже стояла у чайника, придерживая ладонью бок, и только кивнула.
– У меня после смены запись в салон, сделаю быструю укладку.
– Вот и отлично, — сказал он. — И платье то синее надень, тебе в нем хорошо.
Сказать ему еще утром, что у нее режет живот и, может, вообще никуда не надо? Это означало бы сразу услышать тяжелый вздох, потом паузу, потом его осторожно-недовольное: «Ну ты же понимаешь, какой сегодня день?» Он не орал бы, конечно, не запрещал. Просто сделал бы то лицо, от которого Нина всегда чувствовала себя не больной, а неудобной.
Как будто подводит в самый неподходящий момент. И она сама себе ответила тогда заранее: дотяну.
После смены укладка показалась отдельным издевательством. В кресле у мастера Нина сидела с закрытыми глазами и все время незаметно прижимала пальцы к правому боку. Девочка-мастер пару раз поймала ее взгляд в зеркале.
– Вам плохо?
– Нет, просто день тяжелый.
– Может, воды?
– Не надо.
Фен шумел у виска, запах лака стоял такой сладкий, что начинало подташнивать. Нина глотала слюну, распрямляла плечи и думала только о том, чтобы не попросить остановиться. Ей почему-то казалось, что если сейчас настроение Вадима и этот его важный ужин.
***
Теперь она сидела в машине, и все, что утром было терпимым, стало невозможным. Вадим открыл бардачок, вытащил блистер с обезболивающим и бутылку воды, протянул ей.
– Держи. Выпей. Сейчас отпустит. Нам только доехать и посидеть нормально.
Он говорил тоном человека, который решает простую бытовую помеху. Как если бы у нее ногу свело или просто давление прыгнуло. В этой заботе уже было больше инструкции, чем участия.
Нина выдавила таблетку, проглотила, запила водой и откинулась на спинку. Машина тронулась. За окном тянулись огни, пробки, мокрые вывески, красные стоп-сигналы. Нину начало подташнивать.
– Открой окно, — сказала она тихо.
– Замерзнешь.
– Открой.
Он нажал кнопку, в салон ворвался сырой холодный воздух. Нина закрыла глаза. В животе снова скрутило так резко, что она чуть не согнулась пополам прямо на ремне.
– Ты хоть ела сегодня? — спросил Вадим, резко перестраиваясь. — Может, у тебя от голода.
– Ела.
– Что?
– Не помню.
– Ну вот. Сядешь, поешь что-нибудь, и полегчает.
Это прозвучало уже почти сердито. Как будто если боль не укладывалась в его схему «таблетка — вода — салат — отпустит», то это была не беда, а упрямство.
Он все время смотрел не на нее, а на часы на панели, на навигатор, на полосы. Один раз пробормотал себе под нос:
– Если к семи двадцати заедем, еще нормально.
Нина услышала это и вдруг почувствовала, как внутри, рядом с болью, поднимается короткая обида. Она сидит рядом белая, с мокрыми ладонями и подкатывающей тошнотой, а главное, что звучит в машине, — «еще нормально».
Ресторан был в старом центре, с тяжелой дверью, живыми цветами у стойки и официантами, которые говорили тихо, будто все вокруг стоит дорого. У окна уже ждали Геннадий Семенович и его жена. Вадим сразу оживился, расправил плечи, улыбнулся тем своим служебно-теплым лицом, которое Нина знала давно: внимательным, собранным, немного более бодрым, чем он бывает дома.
– Извините, пробки, — сказал он, пожимая руку начальнику. — Никак не могли проскочить.
Нине пододвинули стул. Она села очень прямо, потому что иначе боль простреливала еще сильнее. Прямо напротив нее сидела жена начальника — Елена Аркадьевна, спокойная женщина с аккуратно уложенными седыми прядями у висков и тем самым взглядом, который сначала ничего не говорит, но видит все.
Официант налил воду. Вадим сразу взял меню, что-то пошутил про московские цены и рыбу «как за золотую». Геннадий Семенович усмехнулся. Разговор пошел. О контрактах, о новых поставках, о поездке в Казань, о пробках, о дачах. Вадим говорил легко, вовремя вставлял истории, слушал внимательно, улыбался в нужных местах. Нина сидела рядом как декорация этой нормальной жизни.
Только руки у нее дрожали так, что она второй раз не смогла попасть ножом по кусочку рыбы, и в тарелке все съехало в сторону.
– Вы побледнели, — тихо сказала Елена Аркадьевна, наклоняясь к ней чуть ближе. — Вам точно нормально?
Вадим ответил раньше, чем Нина успела открыть рот.
– Да просто день тяжелый. Сейчас разойдется.
Нина кивнула, хотя в эту секунду живот скрутило так, что перед глазами даже потемнело. Она машинально схватилась за край стола и едва не задела бокал. Официант как раз ставил горячее, и запах масла с чесноком ударил в нос так, что тошнота подскочила к горлу.
– Извините, я на минуту, — сказала она и резко встала.
Стул скрипнул по полу. Вадим наклонился к ней и почти не двигая губами прошептал:
– Только без этого, ладно? Вернись быстро.
Не «тебе помочь?» Не «ты дойдешь?» А именно: вернись быстро. Как распоряжение официанту, который вынес не то блюдо.
Нина посмотрела на него одну секунду. Хотела что-то сказать — не смогла. Просто пошла в сторону туалетов, держась так прямо, будто от этого зависело, дойдет ли она вообще…
В уборной свет был слишком яркий. Белая плитка, большое зеркало, тонкий запах мыла и освежителя. Нина дошла до раковины, оперлась на нее обеими руками и только тогда позволила себе согнуться. Боль была уже не волнами. Она стояла внутри сплошным раскаленным комом справа, от которого хотелось выть.
– Сейчас пройдет, — шепнула она сама себе, хотя уже не верила.
Из зеркала на нее смотрело серое лицо, липкие от пота виски, аккуратная укладка, которая теперь казалась просто насмешкой. Она попыталась выпрямиться и не смогла.
Через несколько секунд дверь открылась, и в уборную вошла Елена Аркадьевна. Без суеты, без светского «извините, я вас потеряла». Просто вошла, прикрыла за собой дверь и посмотрела на Нину уже совсем другим взглядом.
– Где болит?
Нина попробовала махнуть рукой.
– Справа… сейчас пройдет.
– Давно?
– С утра.
Елена Аркадьевна коротко вдохнула, будто услышала именно то, чего боялась.
– И вы весь день так ходите?
Нина хотела ответить, но в этот момент боль прострелила так, что она попыталась сделать шаг и осела вниз, прямо на пол, не успев выставить руки. Мир качнулся. Елена Аркадьевна мгновенно присела рядом.
– Так, не встаем. Слышите? Не встаем.
Она уже звала персонал, просила вызвать скорую. Голос у нее не был громким, но таким, которому не переспрашивают.
– Быстро администратора. И скорую. Женщине плохо, острая боль в животе, вероятно, аппендицит.
Потом сняла с держателя бумажные полотенца, свернула плотным валиком и подложила Нине под голову. Нина слышала все как будто издалека: шаги, хлопок двери, чей-то торопливый «сейчас», музыку из зала, которая почему-то продолжала играть, и это казалось особенно диким.
Вадим влетел в уборную почти сразу. Лицо у него теперь было белое по-настоящему. Нина увидела его как сквозь туман: он присел, схватил ее за плечо, заговорил быстро, невпопад.
– Нин, ты чего? Нин? Ты слышишь меня? Ну ты чего?
В этих словах уже был ужас, поздний, бесполезный, ничем не помогающий.
Елена Аркадьевна даже не посмотрела на него.
– Не дергайте ее. Скорая едет.
Вадим замер рядом на корточках, потом встал, потом снова присел. Он мешал даже своим присутствием, и это было так заметно, что Нине стало почти стыдно за него перед чужими людьми. В дверях уже стоял администратор с аптечкой, за спиной маячил официант с бутылкой воды.
– Давление мерить умеете? — коротко спросила Елена Аркадьевна у кого-то из персонала.
– Да.
– Только аккуратно. И пусть кто-то встречает скорую внизу.
Нину подташнивало, во рту пересохло. Она слышала, как Вадим торопливо объясняет:
– Она сказала, что, может, пройдет… я думал, спазм. Таблетку ей дал…
– Сейчас не надо ничего думать, — отрезала Елена Аркадьевна.
Скорая приехала быстро. Двое — фельдшер и водитель-санитар. Фельдшер, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, присела, коротко спросила, где болит, осторожно нажала на живот, и Нина вскрикнула так резко, что сама испугалась своего голоса.
– Очень похоже на острый аппендицит, — сказала фельдшер сухо. — Тянуть нельзя.
Эта фраза повисла в тесной уборной тяжелее всего. Даже не потому, что в ней было страшно. А потому, что она была слишком простой. Тянуть было нельзя, а они тянули, она — из привычки терпеть. Он — из страха опоздать к начальнику и подвести всех.
Пока фельдшер что-то быстро записывала, Елена Аркадьевна уже подняла с пола Нинину сумку, собрала телефон, салфетки, ключи, которые выпали возле кабинки. Вадим стоял рядом, как будто его обесточили изнутри, и только повторял одно и то же:
– Я не думал… Я думал, пройдет…
Фельдшер даже не подняла на него глаз.
– Муж? Тогда поедете за нами. Документы есть?
Нина кивнула на сумку.
Когда ее перекладывали на каталку, боль стала такой плотной, что все вокруг шло рывками. Потолок ресторана, лица, чьи-то руки, свет в коридоре. И все равно она услышала, как в зале Вадим торопливо, виновато, почти шепотом говорит начальнику:
– Геннадий Семенович, извините, что так вышло. Я правда не понял, насколько серьезно. Совсем вечер сорвали.
Наступила пауза.
Потом голос Геннадия Семеновича, спокойный и короткий:
– Тут не вечер сорван… О чем ты вообще говоришь? Это все очень серьезно, Вадим.
***
В приемном покое все стало уже не светским и не семейным, а медицинским. Каталка, вопросы, подписи, холодный воздух, лампы, шуршание бахил, металлический запах. Нина лежала и думала только об одном: если бы Елена Аркадьевна не встала тогда из-за стола и не пошла за ней, она бы, наверное, вернулась и сидела, терпела. Ждала, пока муж доест горячее и закончит разговор про поставки.
Вадим бегал где-то рядом, то появлялся, то исчезал. Один раз возник у изголовья.
– Нин, ну ты скажи им, что с утра не так сильно было… А то они смотрят…
Она повернула к нему голову медленно.
– Отойди.
Это получилось еле слышно, но он отступил.
Потом была операция. Нина провалилась в сон под яркий свет и чьи-то короткие команды. А когда очнулась, была уже палата, белый потолок, тупая слабость во всем теле и сухость во рту, будто она долго шла по пыли. На тумбочке стояли вода, телефон, пакет с халатом, тапками и зарядкой. Поверх пакета лежали влажные салфетки и маленькая пачка сухого печенья.
Медсестра, заметив, что Нина открыла глаза, сказала:
– Ну вот. Проснулась. Муж привозил вещи. И еще женщина одна передала зарядку, салфетки. Сказала, ваша знакомая.
Нина сразу поняла кто. Не «знакомая». Та, что зашла за ней в уборную и та, что увидела не светскую неловкость, а беду.
Чуть позже пришел Вадим. Мятый, серый, с бессонными глазами и пакетом из аптеки. Поставил его на стул, сел на край кровати слишком осторожно, будто подходил к кому-то чужому.
– Как ты?
Нина не ответила сразу. Ей было трудно не только говорить — даже повернуть голову требовало усилия. Но молчание получилось длиннее, чем обычно, и Вадим заерзал.
– Я… Нин, я правда не думал, что так. Ты же сама говорила, что, может, пройдет. Я думал, у тебя спазм или от еды… или нервы, потому что этот ужин… Я не понял.
Он говорил тихо, почти шепотом, как люди говорят у больничной койки, когда уже поздно говорить нормально. И в каждом слове было это его желание поставить между собой и случившимся какую-то прослойку: она сама говорила, я думал, не понял, нервы, спазм.
Нина повернула голову к нему. Медленно, потому что в животе сразу тянуло. Посмотрела на его руки, на пакет, на складку рубашки у локтя, на лицо, которого давно не видела таким растерянным. И сказала так же тихо, без силы, но ясно:
– Ты даже не хотел видеть, что мне плохо…
Он открыл рот, будто собирался тут же возразить, объяснить, поправить формулировку, но не смог. Потому что эта фраза была слишком точной и слишком короткой. В ней уже некуда было вставить ни «важный вечер», ни «я же волновался», ни «ты сама терпела».
Нина отвернулась к стене.
За окном кто-то в соседней палате кашлял, по коридору проехала тележка, в трубке капельницы тихо щелкнуло. Вадим еще посидел минуту, может две. Потом очень осторожно поправил край одеяла, хотя его об этом никто не просил, встал и вышел, не закрыв за собой дверь до конца.
Нина смотрела в стену и впервые за долгое время не думала о том, как кого не подвести. Живот тянуло глухо, шов ныл, горло саднило после наркоза. На тумбочке стояла вода, лежали влажные салфетки от чужой женщины и зарядка, о которой она сама бы в таком состоянии не вспомнила. И это было больнее любой операции.
Под вечер зашла медсестра, поправила капельницу и спросила:
– Муж еще придет сегодня?
Нина помолчала секунду.
– Не знаю…
И закрыла глаза раньше, чем та успела сказать что-то еще.
