Сосед наш, Геннадий Палыч, любил сидеть на лавке у подъезда и комментировать чужую жизнь. Не со зла. Просто пенсия, давление, и жена умерла три года назад, а телевизор он смотреть перестал, потому что — врут, Лена, все врут, а я хоть живых людей вижу.
Так вот, Геннадий Палыч в тот вечер видел, как я выскочила из подъезда в тапках. В ноябре. Без куртки. С папкой в руках.
Он потом рассказывал Нине с четвёртого этажа, что я — летела так, будто за мной гнались. Никто за мной не гнался. Я просто не могла дышать в той кухне. Но это я забегаю вперёд.
Меня зовут Лена. Мне тридцать четыре. С Костей мы женаты восемь лет, и бо́льшую часть этого времени я считала, что мне повезло. Он не пил. Не бил. Приходил домой вовремя. Зарабатывал нормально, хотя что значит «нормально» в городе, где однушка стоит как крыло самолёта, я так и не поняла.
У нас дочка Варя, ей шесть. И квартира, за которую мы платим банку уже четвёртый год.
Квартиру эту мы выбирали вместе. Ипотеку оформляли вместе. Первоначальный взнос собирали вместе. Я тогда работала бухгалтером в строительной фирме, и мои четыреста двадцать тысяч ушли в этот взнос ровно так же, как его пятьсот тридцать. У меня даже выписка банковская сохранилась, с датой перевода.
Потом Варька родилась, и я ушла в декрет. Декрет закончился, а место моё в фирме нет, потому что фирма схлопнулась. Я искала работу. Не нашла сразу, потому что Варька болела каждые две недели, а садик у нас один на район и тот вечно на карантине.
Костя сказал: сиди дома, я потяну.
Я села. И начала «сидеть» так, что к вечеру у меня спина не разгибалась. Варька, уборка, готовка, стирка, его мать раз в неделю с визитом, магазин, поликлиника, секция по рисованию, которую Варька обожала, а ездить туда надо было через весь город на двух автобусах. Но это же не работа, правда? Это же «дома сидишь».
Кстати, ипотеку мы продолжали платить с общего счёта. Костя переводил туда зарплату, а я вела весь бюджет. Коммуналка, еда, одежда Варьке, лекарства. Откладывать не получалось. Иногда, в хорошие месяцы, я отправляла на досрочное погашение по пятнадцать тысяч. Костя об этом знал, но как-то мимо ушей пропускал.
Теперь про свекровь.
Зинаида Матвеевна. Шестьдесят один год. Бывшая заведующая детским садом. Женщина, которая входит в комнату так, будто пришла с проверкой.
Я не хочу делать из неё карикатуру. Она не злая. Она просто абсолютно уверена, что её сын мог бы жить лучше. И эта уверенность работала как сквозняк: вроде не видно, но продувает.
Она приезжала по субботам. Привозила Варьке колготки не того размера и суп в банке, который Костя обожал, а я терпеть не могла, потому что он был на свином бульоне с такой жирной плёнкой, что ложка стояла.
Она садилась за стол и начинала. Не с наездов. С вопросов.
— Лен, а ты когда на работу думаешь выходить?
— Лен, а Костик не устаёт один тянуть?
— Лен, а вот у моей знакомой невестка вышла на работу через полгода после родов. Ребёнка в ясли, и никто не умер.
Я улыбалась. Отвечала что-то вежливое. Мыла за ней чашку. Провожала до двери.
Костя в эти моменты молчал. Сидел с телефоном или с Варькой. Иногда бросал: — Мам, ну хватит. Но так, что это «хватит» звучало скорее как «ладно, переключись на другую тему», а не как защита.
Я привыкла. Серьёзно. Я перестала обижаться. Стала воспринимать это как шум: есть, мешает, но если заткнуть уши, можно жить.
А потом наступила та суббота.
Двадцать третье ноября. Я это запомнила, потому что утром платила за секцию рисования Варьке, и на экране телефона светилась дата. И ещё потому, что за два дня до этого я прошла собеседование.
Меня позвали в бухгалтерию сети аптек. Не суперзарплата, но нормальная. Сорок две тысячи на старте, потом больше. Я обрадовалась так, что рассказала Косте в тот же вечер.
Он кивнул.
Не «поздравляю». Не «молодец». Кивнул и продолжил смотреть в телефон.
Я подумала: ладно, устал. Бывает. Завтра нормально поговорим.
Но назавтра приехала Зинаида Матвеевна.
Она привезла пирог. Вишнёвый, на вид приличный. И новые колготки Варьке, снова не того размера. Я убрала колготки в шкаф, не стала говорить. Достала тарелки. Порезала пирог. Заварила чай.
Сели за стол. Костя, Зинаида Матвеевна, я. Варька убежала в комнату рисовать.
Свекровь ела пирог и расспрашивала Костю про работу. Он отвечал что-то про отчёт, квартальный план, начальника, который «опять чудит». Обычный разговор. Я молчала, грела руки о чашку, ждала, когда разговор дойдёт до точки, где можно сказать про аптеки.
И тут Зинаида Матвеевна повернулась ко мне.
— Лен, а ты так и будешь?
Я не сразу поняла.
— В смысле?
— Ну, дома. Не работая.
Я открыла рот, чтобы рассказать про собеседование. Но не успела.
Костя отставил чашку. Так аккуратно, будто она была хрустальная. И сказал:
— Мам, ну чего ты к ней. Она же у нас содержанка. Привыкла.
Он это произнёс не зло. Даже с полуулыбкой. Будто шутил. Будто это что-то лёгкое, как анекдот.
Я посмотрела на него.
Он смотрел на мать.
Зинаида Матвеевна не засмеялась, но и не возразила. Подцепила вилкой кусок пирога и сказала:
— Ну а я что говорю.
На столе тикали часы. У нас такие настольные, маленькие, ещё от бабушки Кости достались. Они тикали всегда, но я их обычно не слышала. А тут услышала.
Я поставила чашку. Ровно на блюдце. Блюдце немного звякнуло.
Встала.
— Ты куда? — спросил Костя.
Я не ответила. Вышла из кухни в коридор. Потом в комнату. Варька сидела на полу, рисовала дом с красной крышей и кота. Кот был больше дома. Я посмотрела на неё секунду, может, две. Потом открыла шкаф.
На верхней полке, за стопкой зимних свитеров, лежала папка.
Я её давно не доставала. Там были все документы: кредитный договор, график платежей, мои банковские выписки, квитанции о переводах первоначального взноса, справка о досрочных погашениях. Всё аккуратно. Бухгалтер во мне никогда не умирал до конца.
Папка была холодная. Прямо ледяная на ощупь, потому что шкаф стоял у внешней стены.
Я взяла её и вернулась на кухню.
Костя и Зинаида Матвеевна всё ещё сидели. Пирог ещё лежал. Чай ещё не остыл. Тикали часы.
Я положила папку на стол. Между тарелкой с пирогом и сахарницей.
— Это что? — спросила свекровь.
Костя посмотрел на папку, потом на меня. Улыбка исчезла. Не сразу, а как выключают плиту: сначала огонь ещё горит, потом гаснет.
— Лен, ты чего?
Я открыла папку. Достала первый лист. Кредитный договор. Положила перед Зинаидой Матвеевной.
— Вот, — сказала я. — Это ипотечный договор на нашу квартиру. Два созаёмщика. Константин Олегович и Елена Дмитриевна. Это я, если что.
Свекровь взяла лист. Она читала медленно, водила пальцем по строчкам, как делает человек, который не привык к юридическим бумагам.
Я достала второй лист.
— А это выписка из моего лицевого счёта. Четыреста двадцать тысяч рублей. Перевод на эскроу-счёт. Дата: восемнадцатое марта двадцать второго года. Это мой вклад в первоначальный взнос.
Зинаида Матвеевна подняла глаза на Костю. Он молчал.
Я достала третий лист. Руки немного дрожали, но голос нет. Странное ощущение, когда тело боится, а голову будто выключили из режима страха.
— А это квитанции о досрочных погашениях. Вот, июль. Пятнадцать тысяч. Вот, сентябрь. Двенадцать тысяч. Вот, февраль. Восемнадцать тысяч. Это всё с нашего общего счёта, на который ваш сын переводит зарплату, а я решаю, как её тратить. Включая вот эти переводы.
На кухне стало тихо. Даже часы как будто стали тише.
Зинаида Матвеевна сидела с листом в руках. Пирог перед ней остывал. Она поставила вилку. Не отложила, а именно поставила, зубцами на скатерть. На скатерти потом остались четыре маленькие вмятины.
— Костя, — сказала она. — Это правда?
Он пожал плечами.
Меня от этого жеста обожгло так, будто он мне в лицо кипятком плеснул. Не от злости. От равнодушия. Вот это пожатие плечами, мол, ну подумаешь, бумажки какие-то.
— Это не бумажки, — сказала я. — Это четыре года. Я не работала, да. Но я вела бюджет. Я экономила на себе. Я Варьке покупала куртку на вырост, потому что на две куртки не хватало. Я считала каждую тысячу. И я переводила на досрочное, потому что хотела быстрее закрыть этот долг.
Костя откинулся на спинку стула.
— Лен, ну я же пошутил.
— Содержанка, — повторила я. — Смешная шутка.
Он посмотрел на мать. Ждал, что она его поддержит, как обычно. Скажет что-нибудь примирительное. — Ну ладно, ну что вы, ну бывает.
Зинаида Матвеевна молчала. Она разглядывала выписку. Потом перевернула лист. Посмотрела на обратную сторону. Там ничего не было, просто чистый лист, но она его рассматривала так, будто искала что-то ещё.
Дальше было нехорошо.
Не крик. Не скандал. Хуже. Тишина, в которой каждый звук раздавался втрое громче. Варька прибежала из комнаты, спросила, почему все молчат. Я сказала: — Иди порисуй, зайка, мы разговариваем. Она посмотрела на бабушку, на папу, на меня. И ушла. Но дверь не закрыла.
Зинаида Матвеевна встала. Надела пальто в коридоре. Я слышала, как она возится с ботинками. Один ботинок упал на бок, она его подняла. Замок заело. Она дёргала молнию и молчала.
Потом открыла дверь и сказала, не оборачиваясь:
— Костя, позвони мне вечером.
И ушла.
Костя сидел за столом. Папка лежала перед ним. Он не трогал документы. Даже не смотрел на них. Смотрел в окно, где уже темнело.
— Зачем ты это сделала? — спросил он.
Тихо. Без злости. С какой-то обидой, которая звучала так, будто обидели его, а не меня.
— А зачем ты сказал то, что сказал?
— Я же пошутил, Лен.
— Ты пошутил при своей матери. Которая четыре года спрашивает меня, когда я пойду работать. Которая смотрит на меня так, будто я живу за чужой счёт. Ты ей подтвердил. При мне.
Он потёр переносицу.
— Ну ладно, погорячился.
— Содержанка, Костя.
— Ну хватит, а.
Я собрала документы обратно в папку. Один лист помялся, угол загнулся. Я разгладила его ладонью. Зачем-то это было важно: чтобы лист лежал ровно.
И вот тогда я взяла папку и вышла из квартиры. В тапках. Без куртки. В ноябре.
На лавке у подъезда сидел Геннадий Палыч. В куртке, в шапке, с термосом. Он всегда сидел с термосом, потому что кофе из термоса был единственным, который не запретил ему кардиолог. Вернее, кардиолог и его запретил, но Палыч решил, что из термоса не считается.
Он посмотрел на меня.
— Лена, ты чего без куртки?
Я села рядом. Папку положила на колени.
— Палыч, можно я тут посижу?
— Ну сиди. Кофе будешь?
— Буду.
Он налил мне в крышку от термоса. Кофе был чуть тёплый и горький. Я пила маленькими глотками и чувствовала, как холод лезет под футболку.
— С Костей поругалась? — спросил он.
— Не то чтобы.
— Ясно. С Костей поругалась.
Палыч ничего не стал спрашивать. Просто сидел рядом. Он вообще умел так: сидеть и не лезть. Редкое качество для человека, который обычно комментировал каждого проходящего мимо.
Через минуту он всё-таки сказал:
— У меня с Ниной, покойницей, тоже бывало. Один раз я на даче ляпнул при тёще, что она борщ пересаливает. Не, ну правда пересаливала. Но тёща расцвела, а Нина потом три дня со мной не разговаривала.
Он помолчал.
— Борщ, Лена. Из-за борща. А вы из-за чего?
— Он меня содержанкой назвал. При маме.
Палыч крякнул. Закрутил крышку на термосе. Потом раскрутил обратно.
— Это он зря.
— Я знаю, что зря.
— Нет, ты не понимаешь. Это он зря не потому, что обидно. А потому, что такое потом не забывается. Нина мне тот борщ вспоминала двадцать лет. Двадцать лет, Лена. Я уже умолял: да пересаливай ты его, ради бога, хоть ведро соли высыпь. Не помогло.
Он посмотрел на мою папку.
— А это что у тебя?
— Документы.
— Какие?
— На квартиру. Ипотека. Выписки.
— И ты ему что, доказывала?
Я кивнула.
Палыч вздохнул так, что пар пошёл. Не от холода. От вздоха.
— Лена, послушай. Я старый дурак и мне не положено давать советы. Но доказывать мужику документами, что ты не содержанка, это… ну, это как таскать весы в ресторан, чтобы проверить порцию. Правильно, конечно. Но что-то в этом не так.
Я молчала.
— Ты не должна была доказывать. Он не должен был говорить. Вот и вся арифметика.
Он поднялся, кряхтя.
— Иди домой, замёрзнешь. Если что, я тут до восьми обычно сижу.
И ушёл к себе на первый этаж. Дверь подъезда за ним хлопнула. Потом хлопнула его дверь квартиры. Потом стало тихо.
Я посидела ещё минуту. Допила кофе. Крышку от термоса Палыч забыл. Или оставил специально, как повод вернуться.
Домой я вернулась через двадцать минут. Варька спала. Костя сидел на кухне. Пирог убрал. Чашки вымыл. Стол вытер.
Он посмотрел на мои тапки. На мои руки без перчаток. На мою футболку, через которую было видно, что я замёрзла.
— Дурой не надо было уходить без куртки.
Я чуть не ответила. Чуть не сказала что-то резкое. Но у меня зубы стучали, и это как-то сбило запал.
— Чай есть? — спросила я.
Он поставил чайник. Не электрический, а обычный, на плите. У нас электрический сломался месяц назад, я всё не могла купить новый, потому что нормальный стоил четыре с половиной тысячи, а дешёвый пах пластиком.
Чайник закипел. Костя налил мне чай. Поставил на стол. Сел напротив.
Молчали.
— Я позвонил маме, — сказал он.
Я грела руки о чашку и не отвечала.
— Она сказала, что я идиот.
Я подняла глаза.
— Прямо так и сказала?
— Нет. Она сказала: — Костя, я тебя не так воспитывала. Но это то же самое.
Он крутил ложку в пальцах. Ложка была мокрая, и на столе оставались маленькие мокрые круги.
— Лен, я не знаю, зачем я это сказал. Серьёзно. Ну дурак. Мама спрашивает, я на автомате что-то выдал. Типа как отмазка.
— Отмазка от чего?
— Не знаю. От того, что она спрашивает, почему ты не работаешь. Я вместо того чтобы объяснить нормально, ляпнул ерунду. Мне проще было пошутить, чем разговаривать с ней.
Я пила чай. Он был слишком горячий, обжигал губы, но я всё равно пила. Руки наконец согрелись.
— Ты знаешь, что я не содержанка.
Он кивнул.
— Ты знаешь про выписки. Про переводы. Про взнос.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Он не ответил. Положил ложку. Она легла криво, наполовину на блюдце, наполовину на стол.
— Я привык, — сказал он через паузу. — Что мама считает так. И мне легче было подыграть, чем спорить. Это не оправдание. Просто объяснение.
Я посмотрела на папку.
— Мне не нужно было доставать папку, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Мне не нужно было доказывать тебе и твоей маме документами, что я не нахлебница. Это ты должен был сказать. Давно. Не мне. Ей.
Он потёр шею.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Потому что если бы знал, ты бы сказал ей ещё год назад. Или два. Когда она в первый раз спросила, когда я выйду на работу.
На следующий день, в воскресенье, позвонила Зинаида Матвеевна. Мне, не Косте.
Я стояла в ванной, мыла Варькины кисточки от краски. Руки были в синей гуаши. Телефон лежал на стиральной машине. Я увидела имя на экране и не сразу взяла. Подержала кисточку под водой. Вода текла синим. Потом стала прозрачной. Тогда я взяла телефон.
— Лена, — сказала свекровь. — Я хочу поговорить.
Голос у неё был другой. Не тот, каким она обычно разговаривала. Обычно она говорила уверенно, с лёгкой нотой экспертизы, как человек, который точно знает, как правильно. А тут голос был… ну, не виноватый. Скорее осторожный.
— Говорите.
— Вчера я всю ночь думала. Ну, не всю ночь. До двух. Потом заснула, потому что мне таблетку надо пить в десять, а если не спать, она не действует. Не важно.
Она сбилась. Зинаида Матвеевна никогда не сбивалась.
— Я посмотрела на эти выписки. Ну, я запомнила суммы. Четыреста двадцать тысяч. Это же ваши были?
— Мои.
— А Костя сказал, что вы вместе копили.
— Мы и вместе, и каждый своё. Моих было четыреста двадцать.
— И потом вы ещё досрочно платили?
— Я платила. С общего счёта, да. Но считала и распределяла я.
— Лена, я… — Она запнулась. — Я не знала. Мне Костя никогда не объяснял. Я думала, он один зарабатывает, а ты дома. Просто дома.
— Я и дома, Зинаида Матвеевна. Но «просто» это не то слово.
Тишина. Я слышала, как она дышит. И ещё какой-то звук. Чайник, наверное. Или телевизор.
— У меня соседка, — сказала свекровь, — Валя, вы её не знаете. Она тоже сидела дома, когда дети маленькие были. Муж ей говорил: я работаю, ты отдыхаешь. А она за три года так надорвалась, что её увезли в больницу с давлением двести на сто двадцать. Ей сорок два было.
Я не знала, зачем она мне это рассказывает. Может, потому что не могла сказать «извини» напрямую, а через Валю было проще.
— Лена, я тебя не оправдываю и не жалею. Ты взрослая женщина. Но Костя не должен был так говорить. И я… наверное, не должна была каждый раз спрашивать.
Это было больше, чем я ожидала.
— Наверное, — сказала я.
— Ладно, — сказала она. — Я пирог испеку на следующую субботу. Только, Лена, скажи честно: тебе с вишней нормально или ты терпишь?
Я чуть не рассмеялась.
— С вишней нормально, Зинаида Матвеевна. Честно.
— А суп?
— Суп жирный.
— Ну ладно. Суп больше не привезу.
Она положила трубку. Без прощания. Просто положила.
Я стояла в ванной. Кисточки лежали на раковине, и синяя гуашь оставила пятно на белом фаянсе. Я не стала вытирать. Потом вытру.
С Костей было сложнее.
Он не был плохим мужем. Вот в чём штука. Он не изменял, не обижал, не орал. Он просто привык, что проще подыграть матери, чем объяснять. И это «проще» за восемь лет стало привычкой. А привычка стала характером. А характер стал словом «содержанка» за кухонным столом, при пироге и свидетелях.
Мы не разводились. Даже не обсуждали это. Но что-то треснуло. Не разбилось, нет. Треснуло. Как чашка, которую ещё можно использовать, но ты каждый раз видишь линию.
Через неделю я вышла на работу в аптечную сеть. Варьку мы определили в продлёнку. Костина мама вызвалась забирать её по средам, когда у меня длинная смена. Я согласилась. Не сразу. Подумала два дня.
На работе я считала чужие деньги и чувствовала себя странно живой. Не от денег. От того, что рядом были люди, которым было всё равно, кто я дома. Там я была просто Лена, бухгалтер. Цифры, акты, накладные. Никто не спрашивал, почему я не работала три года. Никого это не интересовало.
Костя стал тише. Не замкнулся, нет. Просто перестал шутить на кухне. Перестал отмахиваться. Иногда говорил: — Лен, тебе помочь? И это звучало не как одолжение, а как вопрос.
Он позвонил маме при мне. Через две недели после того вечера. Я сидела на кухне, разбирала квитанции. Он сел напротив, набрал номер, включил громкую связь. Я не просила его включать. Он сам.
— Мам, я хочу объяснить одну вещь.
— Какую, Костя?
— Лена не содержанка. Она никогда ей не была. Она вложила свои деньги в квартиру. Она ведёт бюджет. Она три года вела дом и ребёнка. Я должен был это сказать давно, и мне стыдно, что я этого не сказал.
Пауза.
— Костя, я уже поняла.
— Нет, мам. Ты поняла из документов. А я хочу, чтобы ты поняла от меня.
Ещё пауза.
— Хорошо, — сказала Зинаида Матвеевна. — Хорошо, сынок.
Он положил трубку. Посмотрел на меня. Я разглядывала квитанцию за воду. Там была какая-то ерунда с показаниями счётчика, кто-то записал не ту цифру.
— Лен.
— Что?
— Нормально?
Я отложила квитанцию.
— Пока не знаю.
Он кивнул. Не обиделся. Просто кивнул и встал.
Геннадий Палыч через месяц спросил меня внизу:
— Ну чего, помирились?
Я отдала ему крышку от термоса, которую он забыл в тот вечер. Она лежала у нас на полке в прихожей, рядом с ключами.
— Палыч, это сложный вопрос.
— А что в нём сложного? Муж, жена. Либо вместе, либо нет.
— Мы вместе.
— Ну и хорошо.
— Но по-другому.
Он открутил крышку, посмотрел внутрь, будто проверял, не завелось ли там что-то за месяц.
— По-другому, это как?
Я подумала.
— Раньше я молчала, когда было обидно. А теперь говорю.
— И что, помогает?
— Не всегда. Но хотя бы не ношу в себе.
Палыч закрутил крышку.
— Нина моя тоже так. Молчала, молчала, потом бах, и три дня войны. Я бы предпочёл сразу. Но мне никто не предлагал выбор.
Он улыбнулся. Грустно, но не тяжело.
— Иди домой, Лена. Холодно.
Зимой Зинаида Матвеевна приехала на Новый год. Привезла Варьке раскраску и колготки. Размер был правильный. Я даже проверила этикетку. Всё совпало.
Она зашла, разделась, повесила пальто аккуратно. Обычно она бросала его на вешалку и шла на кухню. А тут повесила ровно, даже пуговицы застегнула, чтобы не мялось.
На кухне был накрыт стол. Оливье, селёдка под шубой, курица. Я готовила с обеда. Костя чистил картошку. Варька раскладывала салфетки и требовала, чтобы у каждого была — красивая, с рисунком, как в кафе.
Зинаида Матвеевна села. Посмотрела на стол.
— Красиво, Лена.
Два слова. Без — а вот у меня в садике мы по-другому накрывали. Без — а ты салат чем заправляла, не майонезом ли, он же вредный. Просто: — Красиво, Лена.
Я поставила перед ней тарелку.
— Суп не привезла? — спросила Варька.
— Нет, зайка. Мы теперь без супа.
Варька расстроилась. Она, оказывается, любила этот суп. Жирный, на свином бульоне, с плёнкой. Я об этом не знала.
— Ба, а можно в следующий раз привезёшь? — попросила Варька.
Зинаида Матвеевна посмотрела на меня.
— Мне всё равно, — сказала я. — Если Варя хочет.
Свекровь кивнула.
— Привезу, — сказала она Варьке. — Но маленькую банку. Литровую.
Варька обрадовалась и убежала за раскраской, чтобы показать бабушке.
Костя сидел рядом. Я чувствовала, как он смотрит. Не на мать. На меня. Проверяет, нормально ли мне. Раньше он не проверял.
Я налила ему компот. Он сказал — спасибо.
Раньше не говорил. Не потому что грубый. Просто не замечал.
Мелочь. Ерунда. Одно слово. Но мне этого было… ну, не достаточно. Но ближе к тому, что нужно.
Папка до сих пор лежит на верхней полке шкафа. За зимними свитерами. Я её не доставала с того ноябрьского вечера. Угол одного листа так и загнут.
Иногда я думаю: а правильно ли я сделала? Может, надо было просто сказать словами, без бумаг? Может, документы на столе при свекрови выглядели как ультиматум, а не как разговор?
Не знаю. Правда не знаю. Палыч сказал: — Не надо было доказывать. Он не должен был говорить. И, может, он прав.
Но тогда, на той кухне, у меня не было других слов. Только цифры. Четыреста двадцать тысяч. Пятнадцать тысяч в июле. Двенадцать тысяч в сентябре. Восемнадцать тысяч в феврале.
Цифры не обижают. Не кричат. Не шутят. Они просто есть.
А содержанкой он меня больше не называл. Даже в шутку.
Вчера Варька нарисовала нашу семью. Мама, папа, Варя, бабушка Зина и кот. Кота у нас нет. Но Варька нарисовала.
— А это кто? — спросил Костя, показывая на фигурку на скамейке у подъезда.
— Это дядя Гена, — сказала Варька. — Он всегда там сидит.
Костя посмотрел на рисунок. Потом на меня.
Я пожала плечами.
На рисунке у дяди Гены был термос. Варька нарисовала его синим. Очень большим. Больше, чем сам дядя Гена.
Но она художник. Ей виднее.
