Андрей привёз её в июне.
Июнь в Коми — время обманчивое. Солнце висит над лесом почти круглые сутки, комары ещё не ярятся вовсю, трава стоит по пояс. Красиво. Особенно для того, кто никогда не видел северной природы. Катя, когда сошла с автобуса на повороте, даже засмеялась от восторга: «Господи, какая красота! Как в сказке!»
Андрей стоял рядом, держал два чемодана и смотрел на неё — счастливый, гордый, чуть смущённый. Любил он её сильно. Познакомились в Москве — он работал на стройке, она училась на педагога. Он — деревенский парень, крепкий, молчаливый, из тех, кто привык больше делать, чем говорить. Она — москвичка, лёгкая, разговорчивая, с ямочками на щеках и верой в то, что жизнь — это приключение.
Поженились быстро. Расписались в загсе на Арбате. Потом Андрей сказал: «Поехали домой. У меня там — мать, хозяйство. Работы полно. Поживём пока в деревне, а там видно будет». Катя согласилась — легко, как она всё в жизни делала: «Деревня? Здорово! Свежий воздух, парное молоко, природа! Я всю жизнь мечтала!»
До деревни добирались долго. Поезд до Сыктывкара, потом автобус до райцентра, потом ещё один автобус — маленький, тряский, битком набитый мешками и корзинами. Катя смотрела за окно — и чем дальше они ехали, тем тише становилась. Леса делались гуще, дорога — уже, деревни — глуше. На станциях стояли покосившиеся избы с пустыми глазницами окон. У дороги голосовали бабы в резиновых сапогах. Трактор тащил телегу с сеном. И надо всем — небо, огромное, серое, бескрайнее.
На повороте, где они сошли, не было ничего — только гравийная дорога, уходящая в лес, да ржавый указатель с облупившейся краской.
— А где деревня? — спросила Катя.
— Три километра пешком, — сказал Андрей. — Я ж говорил: глухо живём.
И они пошли. Андрей нёс чемоданы, Катя шла рядом, оскальзываясь на гравии в своих городских кроссовках. Комары, почуяв свежую кровь, слетелись сразу. Солнце, ещё недавно такое ласковое, теперь жарило нещадно.
Когда показалась деревня — Катя остановилась.
Она ожидала другого. Может — резные наличники, весёлые палисадники, колодец с журавлём. То, что в кино показывают. А увидела — почерневшие избы, покосившиеся заборы, ржавые трактора в огородах и пустую улицу. Ни души. Только собака спала в пыли.
— Это… тут? — спросила она. Голос дрогнул.
— Тут, — сказал Андрей. — Вон наша изба, крайняя. Видишь, с зелёной крышей.
Изба оказалась старая, но крепкая. Андрей сложил её ещё с отцом — лет десять назад. Отец умер, мать жила одна. Теперь — с сыном и невесткой.
Мать встретила их на крыльце. Сухая, строгая женщина лет шестидесяти. Оглядела Катю с ног до головы — и ничего не сказала. Только поджала губы. Андрей представил: «Знакомься, мама. Это Катя. Жена моя».
Мать кивнула: «Проходите».
И всё.
Первые сутки прошли ещё терпимо.
Катя держалась. Осматривала дом. Улыбалась через силу. Спрашивала: «А где у вас ванная?» Ванной не было. Была баня на задах — чёрная, топилась по-субботам. «А где душ?» Душа тоже не было. Летом мылись в бане или грели воду в тазу. «А туалет?» Туалет был — дощатая будка в огороде, обитая старым толем, с дыркой в полу и неизменным пучком крапивы у входа.
Катя сходила туда один раз. Вернулась бледная. Сказала: «Я лучше потерплю».
Ночью её заели комары. Окна были без сеток — мать не заводила, говорила: «Дед мой без сеток жил, и я без сеток живу, и ничего». Андрей натянул над кроватью марлю, но комары всё равно пролезали. Катя вертелась до утра, хлопала себя по щекам, шептала: «Господи, за что…»
Утром мать поставила на стол чугунок с кашей. Каша была перловая, крутая, без масла. Катя поковыряла ложкой. Спросила: «А кофе есть?»
Мать посмотрела на неё как на инопланетянина: «Чего?»
— Кофе. Ну, напиток такой. Зёрна молотые.
— У нас чай пьют, — отрезала мать. — Травяной. Из зверобоя. Полезный.
К вечеру второго дня пошёл дождь. Не московский — короткий, грибной, — а северный: затяжной, холодный, барабанящий в крышу сутками. Дорогу развезло. Телевизор, висевший в углу на гвозде, показывал только две программы, да и те с помехами. Интернета не было. Связи — почти никакой. Катя вышла на крыльцо с телефоном, полчаса ловила сеть — и не поймала.
Она села на ступеньку и заплакала.
Андрей вышел следом. Сел рядом. Обнял.
— Кать, ты чего?
— Ничего, — ответила она сквозь слёзы. — Просто… Андрей, я не могу так. Я не привыкла. Понимаешь? Я не могу мыться в тазу. Я не могу — в эту будку. Я не могу, чтобы на меня твоя мать смотрела так, будто я ей весь дом испортила. Я не могу.
— Привыкнешь, — сказал он. — Мать у меня справедливая. Просто суровая. Ты потерпи. Всё наладится.
— Я не хочу терпеть, — сказала она. — Я хочу домой.
— Так это и есть твой дом, — сказал он. — Мы ж муж и жена.
Катя замолчала. Вытерла слёзы. Ушла в дом.
На третью ночь она не спала вовсе. Лежала с открытыми глазами. Слушала, как скребётся мышь под половицей. Как воет ветер в трубе. Как храпит мать за стенкой. И с каждым часом в ней росло одно-единственное чувство: бежать.
Она сбежала на рассвете.
Андрей проснулся от холода — одеяло сползло. Протянул руку — Кати не было. Решил: вышла до ветру. Подождал. Её всё не было. Тогда он встал, натянул штаны, вышел на крыльцо.
Утро было серое, туманное. У ворот стояла лужа — огромная, в полдвора, после вчерашнего дождя. На перилах крыльца висел прищепкой целлофановый пакет — чтобы не унесло ветром. В пакете — записка.
Он вытащил её. Развернул.
«Прости. Я не могу. Катя».
Пять слов. Больше ничего.
Андрей постоял на крыльце. Потом сел на ступеньку. Посидел. Потом вошёл в дом.
— Мам, — сказал он. — Она ушла.
Мать гремела ухватом у печи. Даже не обернулась.
— Я знала, — сказала она. — Я тебе говорила: городская — не нашего поля ягода. Ты меня послушал? Нет. Вот теперь и расхлёбывай.
Андрей ничего не ответил. Вышел. Сел на лавку у ворот. И просидел так до вечера.
Деревня, конечно, всё узнала.
Тут и узнавать-то нечего было — деревня маленькая, всё как на ладони. Ушла москвичка на рассвете, дошла пешком до трассы три километра по грязи, поймала попутку до райцентра, а там — на автобус. И поминай как звали.
Судили по-разному. Бабы у сельмага говорили:
— Да что ж он хотел? Городские — они ж как цветы. Им уход нужен. А тут — баня чёрная да нужник на огороде. Кто ж выдержит?
— А по мне — так просто вертихвостка, — возражали другие. — Поматросила и бросила. И слава Богу. Не нашего она десятка. Не прижилась бы.
— Андрюху жалко, — вздыхали третьи. — Хороший парень. И что ему теперь? Опять в бобылях ходить?
Андрей на разговоры внимания не обращал. Он вообще перестал обращать на что-либо внимание. Работал — молча. Ел — молча. Спал — молча. Мать пыталась заговорить — отмахивался. Соседи пытались — отворачивался.
Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий.
Катя не писала. Не звонила. Телефон её был отключен — или номер сменила.
Андрей не искал. Гордость не позволяла — или что-то другое, чему он и названия не знал. Он просто жил. День за днём. Утром вставал. Кормил скотину. Шёл на работу — он устроился в леспромхоз, валил лес. Вечером возвращался. Ужинал. Ложился.
Но каждое утро, просыпаясь, он первым делом смотрел на ту половину кровати, где спала Катя. Она была пуста. И каждый раз где-то внутри у него что-то обрывалось — тихо, беззвучно, как обрывается нитка в старом швейном станке.
Однажды мать не выдержала. Села напротив него за ужином. Сказала:
— Андрюша. Ты сохнешь. Я ж вижу. Ты себя изводишь. А она — она там, в своей Москве, небось уж и думать о тебе забыла. Плюнь. Разведись. Найди себе нормальную — деревенскую, работящую. Которая и баню истопит, и корову подоит, и пирогов напечёт. А эта… что эта? Пустоцвет.
Андрей молчал. Потом поднял глаза. И мать, всю жизнь прожившая с ним, никогда не видевшая от него ни грубого слова, ни косого взгляда, — вдруг отшатнулась. Потому что взгляд у него был такой, что лучше бы он закричал.
— Мама, — сказал он тихо. — Не надо.
И вышел из-за стола.
Прошла зима.
Зима в Коми долгая, тёмная, снежная. Дороги заметало до крыш. В избах топили печи, не переставая. Андрей работал на делянке — мороз под сорок, деревья трещат от стужи, бензопила глохнет. Возвращался поздно. Падал на кровать. Засыпал.
Иногда ему снилась Катя. Будто она идёт по дороге — в том самом лёгком платье, в котором приехала. И улыбается. И говорит: «Ну что ты, Андрюша? Я ж вернулась». Он просыпался — и долго лежал, глядя в тёмный потолок.
Весной, когда сошёл снег, он поехал в райцентр. Купил сетки на окна. Починил крыльцо. Выкосил бурьян у забора. Мать смотрела на это молча. Ничего не говорила. Но про себя думала: для кого старается? Не для неё же. И не для себя.
А он и сам не знал — для кого. Просто не мог сидеть без дела. Руки сами тянулись к работе. Как будто если он остановится — то услышит тишину. А тишина в этом доме была такая, что в ней можно было утонуть.
Она вернулась в июне.
Ровно через год. День в день. Андрей как раз пришёл с делянки, умывался во дворе из рукомойника. Мать возилась в огороде. И вдруг с дороги, с того самого поворота, где год назад они сошли с автобуса, показалась женская фигура.
Андрей сперва не понял. Отёр лицо рукавом. Прищурился.
Фигура приближалась. Шла медленно — походка была другая, не прежняя лёгкая, а тяжёлая, осторожная. В одной руке — чемодан. К другой… к другой руке она прижимала что-то, завёрнутое в одеяло.
Андрей замер.
Это была Катя.
Она подошла к воротам. Остановилась. Подняла глаза.
Она сильно изменилась. Похудела — не той городской худобой, а как-то по-другому, глубже. Под глазами — тени. Волосы были собраны в простой хвост — ни укладки, ни косметики. Одета она была уже не в городское: простая куртка, джинсы, на ногах — резиновые сапоги. И лицо — лицо стало другое. Из него ушла та лёгкость, с которой она год назад смеялась на повороте. Теперь это было лицо человека, который многое понял. И многое пережил.
— Здравствуй, Андрей, — сказала она.
Голос был тихим, но твёрдым. Не виноватым. Не просящим. Просто — голос.
Андрей молчал. Он стоял с мокрым лицом, в грязной робе, с полотенцем в руках — и смотрел на неё. На неё. На чемодан. На свёрток в одеяле.
— Можно? — спросила она.
Он не ответил. Просто открыл ворота.
В доме наступила тишина — та, которая бывает перед грозой.
Мать, увидев Катю, застыла с банкой молока в руках. Глаза у неё сузились. Но она ничего не сказала. Только поставила банку на стол и вышла во двор — демонстративно, хлопнув дверью.
Катя села на лавку. Положила чемодан у ног. Свёрток — бережно, двумя руками — положила на стол.
Андрей стоял у порога. Смотрел.
— Кто? — спросил он. Голос был хриплым.
Катя развернула одеяло.
В свёртке был ребёнок. Маленький — несколько месяцев. Спал, причмокивая во сне. Крошечные пальчики сжаты в кулачки. На головке — светлый пушок. Точь-в-точь как у Андрея.
— Твой сын, — сказала Катя. — Андрей Андреевич. Я назвала в честь тебя.
Андрей подошёл. Опустился на корточки у стола. Смотрел на ребёнка — долго, молча. Потом поднял глаза на Катю.
— Почему не сказала? — спросил он. — Год прошёл. Целый год. Почему не сказала?
Катя отвела взгляд.
— Я не знала, что беременна, когда ушла, — сказала она. — Вернее — узнала уже в Москве. И тогда… тогда я испугалась. Понимаешь? Я думала: напишу ему — он приедет, заберёт меня обратно. А обратно я не могла. Не могла — в эту избу. В эту грязь. В этот холод. В эту… безысходность. Прости, Андрей, но это так. Я ненавидела твою деревню. Я ненавидела всё здесь.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь, — сказала она, и голос у неё надломился, — теперь я год прожила в Москве. С ребёнком. Без тебя. И знаешь, что я поняла?
Андрей молчал.
— Я поняла, что там — хуже, — сказала Катя. — Там у меня никого. Мать умерла, когда мне пятнадцать было. Отец — его и отцом-то не назовёшь: пил, по бабам ходил, а потом и вовсе пропал. Подруги? Подруги — это до первой беды. Пока у тебя всё хорошо — они рядом. А как случилось что — ни одной не осталось. Я год жила в съёмной квартире, работала на двух работах, оставляла сына в яслях. Возвращалась — падала без ног. И каждый вечер думала: вот он, Андрей. Вот он там, в своей деревне. Живой. Тёплый. Честный. Который любил меня больше всего на свете. А я… а я его бросила.
Она замолчала. По щекам потекли слёзы.
— Я не за тем приехала, чтобы ты меня простил, — сказала она. — Я знаю, что не заслужила. Я приехала, чтобы ты сына увидел. А дальше — как скажешь. Хочешь — прогони. Я пойму. Я заслужила. Только… ты его хоть иногда навещай. Ладно? Он же — твой.
Андрей посмотрел на ребёнка. Потом на Катю. Потом снова на ребёнка.
И вдруг — заплакал.
Он не плакал с тех пор, как умер отец. Тогда ему было пятнадцать, он стоял у гроба и плакал — молча, без звука. А потом перестал. И с тех пор — ни разу. А сейчас — заплакал. Тихо. Сдержанно. Так, как плачут мужики, которые не привыкли.
Он взял Катю за руку.
— Дура ты, — сказал он. — Дура. Какая же ты дура.
И обнял её.
Мать вернулась через час.
Увидела их — сидят на лавке, рядом, Катя прижимает ребёнка к груди, Андрей обнимает её за плечи. Увидела — и остановилась.
— Ну что, — сказала она. — Нагулялась?
Катя вздрогнула, но промолчала.
— Мама, — сказал Андрей. — Хватит.
— Что — хватит? — голос у матери зазвенел. — Она тебя на год бросила! Опозорила перед всей деревней! А ты — обратно принял? Где твоя гордость?
— Мама, — сказал Андрей, и голос у него стал железным, — это моя жена. А это — мой сын. Твой внук. Хочешь — принимай. Не хочешь — твоё право. Но решать мне.
Мать долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на свёрток. Подошла. Заглянула.
Ребёнок проснулся. Посмотрел на неё — глазами Андрея. Те же серо-голубые. Тот же разрез. Тот же взгляд — спокойный, чуть исподлобья.
И мать — сухая, жёсткая женщина, которая за всю жизнь, кажется, ни разу не улыбнулась, — вдруг всхлипнула. Закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она. — Господи, прости меня, грешную…
И села на лавку рядом с Катей.
Вечером Андрей истопил баню.
Катя мылась долго. Отогревалась после города. После чужой квартиры, где вечно не было горячей воды. После года одиночества и двух работ. После всего.
Потом сидели за столом. Мать поставила самовар. Достала мочёную бруснику. Нажарила шанег — тех самых, которые Андрей любил с детства. Катя ела и не могла наесться.
— В Москве таких нет, — сказала она. — Там всё — покупное. Пресное. Как бумага.
— Ну так и живи тут, — буркнула мать. — Чего туда-сюда мотаться.
И в этой буркотне было больше тепла, чем в иных ласковых словах.
Андрей сидел рядом, держал на руках сына. Смотрел на него — и не мог насмотреться. Пацан был спокойный, не кричал, только таращился на отца серьёзными глазами.
— Андрей Андреевич, — сказал Андрей тихо, пробуя имя на вкус. — Ну, здорово, Андрей Андреич. Будем знакомы.
Ребёнок зевнул. И вдруг — улыбнулся. Первая улыбка в жизни. Андрею.
Ночью, когда все улеглись, Катя долго не могла уснуть. Она лежала и слушала — как тихо в доме. Как скребётся мышь под половицей. Как дышит во сне ребёнок. И — как спокойно дышит Андрей рядом.
И вдруг она поняла: то, что год назад казалось ей адом — эта изба, эта деревня, эта тишина — теперь было раем. Потому что здесь был он. Потому что здесь была семья. Потому что здесь, на краю света, в глухой коми деревне, она нашла то, что год безуспешно искала в огромной Москве: дом.
Не помещение. Не стены. Не удобства. А дом. Настоящий. Тот, куда возвращаются.
Прошло несколько дней.
Катя обживалась. Перебирала вещи, мыла окна, разбирала грядки вместе с матерью — та уже не косилась, а наоборот, показывала, что и как сажать. Андрей смотрел на них через двор — как они, склонившись над грядками, о чём-то тихо переговариваются, — и не верил. Боялся спугнуть.
В деревне, конечно, опять судачили. «Вернулась!.. И с ребёнком!.. Наш-то, Андрюха, и рад — принял обратно, бесхарактерный…» Но теперь эти разговоры уже не задевали. Ни его, ни Катю. Они просто жили.
Однажды вечером, укладывая сына, Катя вдруг сказала:
— Знаешь, я год боялась тебе написать.
— Почему?
— Потому что думала: ты меня возненавидел. И будешь прав. Я же тебя предала.
Андрей помолчал. Потом ответил:
— Я тебя ждал.
— Правда?
— Правда. Не знал — вернёшься или нет. Но каждое утро смотрел на ту половину кровати. И ждал.
Катя посмотрела на него — долго, молча. Потом взяла его руку и прижала к своей щеке.
— Я больше никогда не уйду, — сказала она. — Слышишь? Никогда.
— Слышу, — сказал Андрей.
И впервые за год улыбнулся.
