Три ночи Лариса ждала звонка, который так и не раздался. На четвёртое утро она открыла банковское приложение и сделала то, что откладывала восемь лет. Тихое решение оказалось громче любого скандала.
Лариса проснулась в четыре утра от тишины. Не от шума, не от будильника. От того, что в квартире уже третью ночь подряд не хлопала входная дверь.
Она лежала на спине и считала трещины на потолке. Их было семь. Одна шла от люстры к углу, разветвляясь, как русло пересохшей реки. Лариса знала эти трещины наизусть, потому что не спала нормально с понедельника.
В понедельник Глеб ушёл на работу в восемь. Белая рубашка, серые брюки, портфель с оторванной молнией, который она предлагала заменить ещё в марте. Он сказал «вечером буду». И не вернулся.
Первый вечер она не волновалась. Бывало. Корпоратив, встреча с клиентом, задержался у Виталика. Глеб не любил предупреждать. За восемь лет она привыкла: телефон молчит, значит, занят. Позвонит, когда освободится.
К одиннадцати она набрала его сама. Гудки. Длинные, ровные, никуда не ведущие. Пять раз. Потом написала в мессенджер: «Ты где?» Два серых кружка. Не прочитано.
Лариса поставила телефон на зарядку, выключила свет на кухне и легла. Матрас справа был холодный и ровный, как будто там никогда никто не спал.
Под утро она всё-таки задремала. Проснулась от звука мусоровоза во дворе. Схватила телефон. Ни звонков, ни сообщений. Кружки всё ещё серые.
Во вторник Лариса отвела Кирюшу в сад. Сыну было пять, и он не спрашивал про папу. Папа часто уезжал в командировки. Так ему объясняли.
— Мам, а почему у тебя глаза красные?
— Аллергия, зайчик.
— На что?
— На пыльцу.
Кирюша посмотрел в окно. Апрель, деревья голые, никакой пыльцы.
— Ладно, — сказал он и побежал к шкафчику.
Лариса стояла в коридоре детского сада, прижавшись спиной к стене. Пахло хлоркой и кашей. Воспитательница прошла мимо, кивнула. Лариса кивнула в ответ. Ноги были ватные.
Она вышла на улицу и набрала Глеба. Гудки. Снова гудки. Потом сообщение: «Глеб, я волнуюсь. Позвони».
Серые кружки.
На работе она просидела до обеда, не открыв ни одного файла. Курсор мигал на пустом листе. Коллега Женя подошла с кружкой.
— Ты чего бледная такая?
— Не выспалась.
— Кирюша болеет?
— Нет, просто… не выспалась.
Женя пожала плечами и ушла. А Лариса открыла историю звонков. Двенадцать исходящих на Глеба за сутки. Ни одного входящего.
Она позвонила его матери.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Глеб у вас?
— Нет, Ларочка. А что случилось?
— Ничего. Просто не могу дозвониться.
— Так он же в командировке, разве нет?
Лариса открыла рот и закрыла. В командировке. Глеб сказал матери, что в командировке.
— Да. Наверное, связь плохая. Извините, что побеспокоила.
Она положила трубку и уставилась на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Она сцепила их в замок и прижала к коленям.
Вечером вторника Лариса сидела на кухне и ела хлеб с маслом. Не потому что хотела. А потому что надо было что-то делать руками. Намазать, откусить, прожевать. Повторить.
Кирюша спал. В комнате горел ночник в форме совы, и по стене плыли мягкие жёлтые тени. Она проверила его: одеяло сбилось, пятка торчит. Поправила. Постояла.
Вернулась на кухню, открыла ноутбук и набрала в поисковике: «муж пропал что делать». Потом стёрла. Набрала: «муж не ночует дома». Стёрла. Закрыла ноутбук.
Не пропал он. Телефон звонит. Просто не берёт.
Это другое.
Лариса взяла губку и начала мыть плиту. Плита была чистая, она мыла её утром. Но руки требовали движения, а голова требовала не думать. Губка ходила по эмали кругами, и Лариса считала круги. На тридцать седьмом она остановилась, потому что поняла: она плачет. Не всхлипывая, не рыдая. Просто по щекам текло, и подбородок был мокрый.
Она вытерла лицо кухонным полотенцем. Оно пахло лавандовым кондиционером и немного жареным луком. Этот запах был такой домашний, такой привычный, что стало ещё хуже.
Среда началась как вторник. Детский сад, работа, телефон без ответа. Но внутри что-то сместилось. Как если бы мебель в комнате передвинули на два сантиметра: вроде всё на месте, а ходишь и спотыкаешься.
Лариса перестала звонить Глебу. Написала одно сообщение, в десять утра: «Если ты жив, дай знать. Если нет, я иду в полицию». Кружки посинели через четырнадцать минут. Прочитано. Ответа не было.
Она сидела на рабочем стуле и смотрела на экран. Прочитано. Жив. Читает. Не отвечает.
Не пропал. Не в больнице. Не в беде. Просто не хочет разговаривать с ней.
Вот это было больнее всего. Не тревога, не страх. А понимание, что он где-то, в тепле, с заряженным телефоном, читает её сообщения и молчит.
В обед она вышла на улицу. Апрельский воздух пах сырой землёй и выхлопными газами. Лариса купила кофе в автомате у метро, обожгла язык и даже обрадовалась. Боль была понятная.
Женя догнала её у входа.
— Ларис, ты точно в порядке?
— Точно.
— Ты бледная третий день. Может, к врачу?
— Может.
Она не пошла к врачу. Она пошла обратно за стол, открыла рабочий файл и впервые за три дня начала что-то печатать. Не по работе. Она открыла заметки и начала записывать.
Даты. Суммы. Вклады. Кредитная карта, оформленная на неё, но с его допкартой. Автоплатёж за квартиру, который уходил с её зарплатного счёта. Ипотека, где она созаёмщик. Детский сад, оплаченный до конца мая. Её зарплата: сорок восемь тысяч. Его: сто десять. Алименты, если дойдёт до этого: четверть от дохода. На одного ребёнка.
Она записывала, и цифры ложились ровно, как кирпичи. Каждая строчка делала картину чуть яснее. Не эмоциональную. Арифметическую.
Вечером среды Кирюша спросил:
— А папа когда приедет?
— Скоро, малыш.
— А он мне обещал машинку привезти. Из командировки.
Лариса присела на корточки. Колени хрустнули.
— Привезёт.
— Синюю?
— Синюю.
Он кивнул и убежал строить башню из подушек. А Лариса осталась сидеть на корточках, держась за край дивана. Пальцы побелели.
Она встала, прошла в спальню и открыла шкаф. Его половина. Рубашки на плечиках, стопка футболок, свитер с катышками, который он носил дома. Внизу кроссовки и зимние ботинки. Всё на месте. Он ушёл в понедельник в одних брюках и рубашке.
Значит, у него есть где переодеться.
Лариса закрыла шкаф и села на кровать. Покрывало было прохладное под ладонями. Она провела пальцами по ткани, как по воде.
Значит, есть где переодеться. И есть кому стирать.
Она не стала додумывать. Не сейчас.
В среду ночью она проснулась в два. За стеной храпел сосед, через потолок бормотал чей-то телевизор. Привычные звуки панельного дома, которые раньше раздражали, а теперь казались единственным доказательством, что мир не рассыпался.
Лариса лежала на его половине кровати. Когда перебралась, не помнила. Подушка пахла его шампунем, мятным, чуть резким. Она перевернула подушку другой стороной.
В голове, как на ленте новостей, прокручивались последние месяцы. Январь: он стал ложиться позже. Говорил, что смотрит сериал. Она слышала, как он печатает в телефоне. Февраль: перестал класть телефон экраном вверх. Март: новая привычка принимать душ сразу после работы, до ужина. Раньше ел, потом мылся. Мелочь. Но мелочи складывались, как мозаика, в которой не хватало центральной детали.
Лариса не то чтобы не замечала. Замечала. Но решила, что додумывает. Что устала, что фантазирует, что так бывает после восьми лет. Все же меняют привычки.
Но люди не пропадают на три дня без причины.
Четверг. Утро. Будильник в шесть тридцать. Лариса открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя на потолок. Семь трещин. Та, что ветвистая, в утреннем свете казалась почти красивой.
Она встала, умылась, причесалась. Волосы были тусклые, но она заколола их заколкой с перламутровой бабочкой, которую купила себе сама в прошлом октябре. Маленький жест, ни для кого. Для себя.
Кирюшу одела, накормила, отвела в сад. Пятка у него всё-таки натёрта, надо купить другие ботинки. Она записала в заметки: «ботинки, размер 29».
На работу не поехала. Позвонила и сказала, что работает из дома. Никто не уточнил.
В девять часов она села за кухонный стол, положила перед собой телефон и открыла банковское приложение.
Вот зарплатный счёт. Вот накопительный. Вот автоплатежи: ипотека, коммуналка, детский сад, интернет. Всё с её карты. Всё.
Глеб переводил ей деньги раз в месяц, нерегулярно, разными суммами. Иногда пятнадцать тысяч, иногда тридцать. Когда она просила больше, он говорил: «Ларис, ну ты же видишь, сколько уходит на машину». Машина была в кредите. Кредит на его имя. Машина тоже.
Она пролистала историю переводов за последний год. Посчитала. Получилось сто семьдесят три тысячи за двенадцать месяцев. Меньше пятнадцати в месяц в среднем. При его зарплате в сто десять.
Пальцы не дрожали. Это удивило. В понедельник дрожали, во вторник дрожали. А в четверг утром руки были спокойные, как у хирурга.
Она открыла настройки автоплатежа по ипотеке. Получатель: банк. Списание: с её счёта. Двадцать семь тысяч четыреста в месяц. Из сорока восьми. Больше половины зарплаты.
Квартира оформлена на двоих. Созаёмщики. Но платила она. Потому что «так удобнее, деньги на одном счёте, не надо перекидывать». Это Глеб сказал, когда они оформляли. Она согласилась. Тогда это звучало логично.
Лариса отключила автоплатёж. Палец коснулся кнопки «отключить», и экран обновился. Всё. Готово. Двадцать семь тысяч четыреста рублей останутся на её счёте в следующем месяце.
Потом она открыла допкарту. Ту, что оформлена на Глеба, привязана к её счёту. Лимит: двадцать тысяч в месяц. Она посмотрела траты за последнюю неделю.
Понедельник, 19:42. Ресторан «Веранда». Три тысячи восемьсот.
Вторник, 13:15. Цветочный магазин. Две тысячи двести.
Среда, 10:07. Аптека. Четыреста шестьдесят.
Среда, 21:30. Продуктовый магазин. Одна тысяча сто.
Он ел в ресторанах. Покупал цветы. Ходил в аптеку и за продуктами. На её деньги.
Лариса перечитала строчки. Ресторан «Веранда». Она знала это место. Итальянская кухня, свечи на столах, бронирование за два дня. Глеб водил её туда один раз, на годовщину. Пять лет назад.
Цветочный магазин. Глеб последний раз дарил ей цветы на прошлый Новый год. Три розы в целлофане, купленные у метро.
Она заблокировала допкарту. Нажала «заблокировать», подтвердила. Экран мигнул. Карта неактивна.
Лариса откинулась на спинку стула. Кухня была тихая. Из крана капала вода, по капле в три секунды. Она считала: раз, два, три, кап. Раз, два, три, кап. Ритм был успокаивающий.
В одиннадцать позвонила Тамара Ивановна.
— Ларочка, я беспокоюсь. Глеб не звонит второй день. У него всё хорошо в командировке?
— Тамара Ивановна. Глеб не в командировке.
Пауза. Длинная. Лариса слышала, как свекровь дышит, мелко и часто.
— Как это?
— Он ушёл из дома в понедельник утром и не вернулся. Телефон читает, не отвечает. Я не знаю, где он.
— Может, случилось что-то…
— Он ужинал в ресторане в понедельник вечером. Покупал цветы во вторник. С ним всё хорошо.
Снова пауза. Потом тихо:
— Откуда ты знаешь?
— Его траты списываются с моей карты.
Тамара Ивановна молчала. Лариса ждала. За окном каркнула ворона, и звук был такой резкий, что она вздрогнула.
— Ларочка. Я поговорю с ним.
— Не надо.
— Как это «не надо»? Он мой сын, я…
— Тамара Ивановна. Не надо. Я разберусь сама.
Она положила трубку и подумала: странно. Раньше после таких разговоров хотелось лечь и не вставать. А сейчас хотелось есть. Обычное человеческое желание.
Лариса сделала себе яичницу. Два яйца, помидор, щепотка соли. Ела стоя у окна. Яичница была горячая, помидор чуть кислый, и всё это было нормально. Просто завтрак. Просто четверг.
В два часа дня Глеб позвонил.
Она смотрела на экран четыре гудка. Его имя, его фотография. Фотка старая, с отпуска в Анапе, загорелый, улыбается. Кирюше там было два года.
Лариса ответила.
— Ты заблокировала карту.
Не «привет». Не «извини». Не «как Кирюша». Ты заблокировала карту.
— Да.
— Зачем?
— А зачем тебе карта, привязанная к моему счёту, если ты не живёшь дома?
Тишина. Она слышала фоновый шум: машины, чей-то голос, музыка. Он на улице. Или в кафе.
— Ларис, ты всё неправильно понимаешь.
— Я понимаю ровно то, что вижу. Ресторан, цветы, три ночи неизвестно где.
— Я у Виталика.
— Виталик не ест в «Веранде» и не покупает цветы за две тысячи.
Снова тишина. Дольше.
— Мне нужно время.
— Ты его получил. Три дня.
— Я имею в виду…
— Я тоже имею в виду. Ипотечный платёж отключён. Допкарта заблокирована. Если тебе нужно время, бери его на свои деньги.
Он начал что-то говорить, но Лариса перебила:
— Глеб. Кирюша спрашивает про синюю машинку. Ты обещал привезти из командировки. Той командировки, про которую знает твоя мама.
Он замолчал.
— Мне нечего тебе сказать по телефону, — произнёс наконец.
— Тогда не звони.
Она нажала «завершить» и положила телефон на стол экраном вниз.
Руки не дрожали. Но внутри, где-то между рёбрами и позвоночником, было пусто. Не больно. Пусто. Как квартира после переезда: стены стоят, а жить не в чем.
Лариса села на пол у холодильника. Линолеум был прохладный через тонкие домашние штаны. Она обхватила колени руками и прижала лоб к коленям. Закрыла глаза.
Восемь лет. Кирюша. Ипотека. Его свитер в шкафу. Его запах на подушке. Его привычка ставить кружку не на подставку, а рядом, и оставлять кольцо на столешнице. Она протирала эти кольца каждое утро. Каждое.
А он покупал кому-то цветы.
Она просидела на полу двадцать минут. Потом встала, потому что в три надо забирать Кирюшу, а до сада двадцать минут пешком и десять на автобусе.
В саду Кирюша выбежал к ней с рисунком.
— Мам, смотри! Это наш дом.
На рисунке был прямоугольник с треугольной крышей. Четыре окна. В одном окне маленький человечек. В другом побольше.
— А где папа?
— Папа на работе. Я его потом дорисую.
Лариса взяла рисунок и свернула его аккуратно, вчетверо, положила в сумку.
— Конечно, зайчик. Дорисуешь.
Они шли по улице, и Кирюша рассказывал про то, как Лёва из группы принёс живого жука, а воспитательница испугалась. Лариса слушала, кивала, держала его за руку. Ладошка была горячая и липкая.
Апрельский ветер дул в лицо, пах прелой листвой и чем-то сладковатым от пекарни на углу. Лариса купила Кирюше булочку с маком. Он ел, роняя крошки на куртку, и она не стряхивала.
Вечером, уложив сына, Лариса села за ноутбук. Открыла заметки, которые писала на работе в среду. Даты, суммы, факты. Добавила новое.
Допкарта: заблокирована. Автоплатёж по ипотеке: отключён. Звонок Глеба: был. Содержание: ноль.
Она загуглила: «юрист по семейным делам рядом со мной». Нашла контору в трёх остановках от дома. Записалась на пятницу, десять утра.
Потом открыла контакты и нашла сестру. Вика жила в Туле, работала в школе, растила двоих. Они созванивались раз в месяц, не чаще. Не потому что далеки. А потому что обе привыкли справляться сами.
— Вик, привет.
— Лар, ты чего? Ты же никогда первая не звонишь.
— Глеб ушёл.
— Как ушёл?
— Не ночует четвёртый день. Покупает цветы с моей карты. Ест в ресторане. Сказал, что ему «нужно время».
Вика молчала ровно пять секунд. Лариса считала.
— Чемодан собрала?
— Чей?
— Его.
— Нет ещё.
— Собирай. Чемодан к двери, замок новый, и пусть его мама нянчит.
Лариса закусила губу. Не от того, что Вика сказала. От того, как просто это прозвучало. Как будто можно взять и сделать. Чемодан, замок, точка.
— Вик, у нас ипотека.
— У вас ипотека. А у него ресторан «Веранда». Разберётесь.
— Я записалась к юристу.
— Правильно. И ещё. Ларис.
— Что?
— Ты молодец.
В трубке зашуршало, потом голос Викиного мужа на фоне: «Кто это?» И Вика, отдаляясь: «Сестра. Подожди».
— Ларис, ты там?
— Тут.
— Не жалей его. Он тебя не пожалел.
— Я не жалею. Я просто… не знаю, что чувствую.
— Это пройдёт. Сначала ничего, потом злость. Злость это хорошо, она двигает.
Они поговорили ещё пять минут, про Кирюшу, про ботинки 29 размера, про Викиных детей. Обычный разговор. Почти.
Когда Лариса положила трубку, на кухне было темно. Она не заметила, как стемнело. Включила свет. Лампа моргнула дважды, потом загорелась ровно. Надо поменять. Давно надо.
В пятницу в десять утра Лариса сидела в кабинете юриста. Женщина лет пятидесяти, коротко стриженная, в очках на цепочке. На столе кактус и стопка папок.
— Рассказывайте.
Лариса рассказала. Коротко, по фактам, без эмоций. Даты, суммы, ипотека, допкарта, ресторан, цветы.
Юрист записывала. Потом сняла очки, протёрла их и надела обратно.
— Квартира в совместной собственности?
— Да. Созаёмщики.
— Кто фактически платит?
— Я. Последние три года только я. До этого пополам, но нерегулярно.
— Чеки, выписки есть?
— Всё в приложении. Могу выгрузить.
— Выгрузите. За все три года. И историю переводов от мужа тоже. Каждый.
Лариса кивнула.
— Ребёнок с кем зарегистрирован?
— Со мной. По адресу нашей квартиры.
— Хорошо. Если он не вернётся, или вернётся и вы решите расторгать брак, алименты на ребёнка: четверть от его официального дохода. Это если один ребёнок и нет других обязательств. Сколько ему лет?
— Пять.
— До восемнадцати. Или до окончания учёбы, если дневная форма. Квартиру будем делить: ваш вклад подтверждён выписками, это аргумент.
Лариса слушала и записывала в телефон. Цифры ложились ровно. Юрист говорила чётко, без лишнего.
— И последнее. Допкарту вы правильно заблокировали. Это ваш счёт, вы имеете право. Автоплатёж тоже ваше решение. Он должен платить свою долю сам.
Лариса встала, пожала руку. Ладонь юриста была сухая и тёплая.
— Спасибо.
— Не за что. Приходите, когда решите.
На улице было солнечно. Апрель наконец решил стать весной: почки набухли, воробьи орали так, что слышно было через шум дороги. Лариса стояла у подъезда юридической конторы и щурилась от света.
Телефон зазвонил. Глеб.
Она смотрела на экран. Та же фотография, Анапа, улыбка. Кирюше два года.
Не ответила. Положила телефон в карман и пошла к автобусной остановке.
На остановке стояла женщина с коляской и пожилой мужчина в кепке. Лариса встала рядом. Ветер трепал волосы, выбивая их из-под заколки с перламутровой бабочкой.
Автобус подъехал через четыре минуты. Она вошла, села у окна. За стеклом поплыли дома, деревья, вывески. Обычный город. Обычный день.
Телефон зазвонил снова. Она достала его, посмотрела. Глеб. Второй раз за пять минут.
Лариса нажала «отклонить» и открыла мессенджер. Напечатала: «Когда будешь готов говорить как взрослый, приходи за вещами. Ключ у соседки». Отправила.
Кружки посинели через минуту. Прочитано.
Ответ пришёл через двенадцать минут: «Лариса, давай не будем рубить с плеча».
Она перечитала. «Давай не будем рубить с плеча». Три ночи она не спала. Три дня сходила с ума. Он покупал цветы и ужинал при свечах. И теперь «не будем рубить с плеча».
Она закрыла мессенджер и убрала телефон. За окном автобуса мелькнул рекламный щит: «Ваш дом, ваши правила». Что-то банковское. Лариса усмехнулась.
В субботу утром Глеб пришёл за вещами.
Лариса открыла дверь. Он стоял на пороге, в той же рубашке, только мятой. Брюки другие. Новые. Тёмно-синие, она таких у него не видела.
— Привет.
— Привет. Заходи.
Он вошёл, и квартира сразу стала меньше. Или ей так показалось. Запах его одеколона, который она раньше любила, теперь казался чужим. Не неприятным. Чужим.
Кирюша выбежал из комнаты.
— Папа!
Глеб присел и обнял его. Кирюша вцепился в его шею.
— Ты привёз машинку?
Глеб посмотрел на Ларису поверх головы сына. Она не отвела взгляд.
— Привёз, дружище. В кармане.
Он достал из кармана куртки маленькую синюю машинку. Не из командировки. Из магазина напротив, наверное. Но Кирюша не знал и не должен был знать.
— Спасибо, папа!
Он убежал с машинкой в комнату. Глеб выпрямился.
— Нам надо поговорить.
— Вещи в спальне. Я собрала чемодан.
Он моргнул. Она видела, как у него дёрнулась мышца на скуле.
— Чемодан?
— Ты же хотел время. Вот время. Живи, думай. Когда надумаешь, позвонишь юристу.
— Какому юристу?
— Моему.
Он прошёл в спальню. Чемодан стоял у шкафа, застёгнутый. Чёрный, на колёсиках, тот, с которым они ездили в Анапу.
— Ларис, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Мы можем поговорить?
— Можем. Через моего юриста.
Глеб сел на кровать. Потёр лицо ладонями. Лариса стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку.
— Я не собирался уходить, — сказал он.
— Ты уже ушёл. Три дня назад.
— Это была ошибка.
— Ужин в «Веранде» тоже ошибка?
Он промолчал.
— Цветы?
Молчание.
— Глеб. Я не буду спрашивать кто. Мне неинтересно. Мне интересно одно: ты три ночи не ночевал дома, где живёт твой сын, и даже не позвонил ему. Ни разу.
Он поднял голову. Глаза красные. Не от слёз, от недосыпа.
— Я виноват.
— Я знаю.
— Я хочу вернуться.
Лариса молчала. За стеной Кирюша катал машинку по полу, и колёсики тихо стучали по паркету.
— Не сейчас, — сказала она.
— Когда?
— Когда я пойму, что хочу этого. А пока забирай чемодан.
Он встал, взял чемодан за ручку. Колёсики загремели по коридору. Остановился в прихожей.
— Ларис.
— Что?
— Я позвоню завтра.
— Звони. Но сначала позвони Кирюше.
Он кивнул. Открыл дверь. Вышел. Замок щёлкнул.
Лариса стояла в коридоре и смотрела на дверь. Пустой крючок для ключей, где раньше висела его связка. Пыльные ботинки у стены, которые он не забрал.
Она подняла ботинки, поставила их в шкаф в прихожей. Глубже. За сезонные куртки.
Потом прошла на кухню, включила чайник и села за стол. Телефон лежал экраном вниз. Она не стала его переворачивать.
Чайник зашумел, вода забулькала, пар пошёл к потолку. Лариса достала кружку. Свою. Белую, с трещиной на ручке, которая держалась уже третий год.
Налила кипяток. Бросила пакетик. Помешала ложкой.
Из комнаты донёсся голос Кирюши:
— Мам, а папа ещё придёт?
Она обхватила кружку двумя ладонями. Тепло проступило сквозь стенки, медленно, ровно.
— Придёт, зайчик.
На столе лежала заколка с перламутровой бабочкой. Лариса сняла её, когда вернулась домой. Бабочка поблёскивала в свете кухонной лампы, той самой, что моргала и которую давно надо поменять.
Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила её на полку, не дном вверх.
Прошла в комнату, села рядом с Кирюшей на пол. Он строил гараж из кубиков для синей машинки.
— Помочь?
— Ага. Держи крышу.
Она держала. Крыша из красного кубика чуть косилась, но стояла.
За окном темнело. Апрельский вечер, длинный, синий. Фонарь во дворе загорелся, и по стене комнаты поползли тени от веток. Кирюша зевнул.
— Мам, а мы завтра пойдём в парк?
— Пойдём.
— И на качели?
— И на качели.
Он прислонился к её плечу. Макушка пахла детским шампунем, чем-то ягодным и тёплым.
Лариса сидела на полу, держала красный кубик и смотрела на фонарь за окном. Капля с карниза упала на подоконник, потом ещё одна. Весна.
Она не знала, что будет дальше. Не с Глебом, не с ипотекой, не с квартирой. Не знала, позвонит ли он Кирюше. Не знала, захочет ли она, чтобы он вернулся.
Но кружка стояла на полке. Не дном вверх.
Это что-нибудь да значило.
