За окном палаты качалась макушка тополя, ещё голая, с тугими бурыми почками, которые вот-вот лопнут. Катя смотрела на неё третий день подряд. По подоконнику ползла тонкая полоска солнца, добиралась к обеду до спинки кровати и там таяла. На тумбочке стоял стакан с остывшим чаем, поверху затянутый мутной плёнкой, и лежала пачка влажных салфеток, наполовину использованная. Пахло хлоркой, детской присыпкой и чем-то тёплым, молочным — так пахнет только в тех палатах, где лежат с новорождёнными.
Сын спал в прозрачной пластиковой люльке, притянутой к самой кровати. Катя протягивала руку и, не глядя, находила его — тёплый свёрток, туго стянутый пелёнкой, с крохотным кулачком, выбившимся наружу. На запястье у неё болтался пластиковый браслетик с фамилией и весом ребёнка. Она то и дело поправляла его, крутила пальцами. Первые сутки всё казалось нереальным. На вторые до неё дошло, что это навсегда. На третьи она уже знала каждую морщинку на его лице.
Игорь приехал к вечеру. Она услышала его шаги в коридоре ещё до того, как он вошёл — торопливые, чужие, будто он пришёл забрать посылку и спешит дальше. Дверь открылась. Он остановился на пороге, не снимая куртки, оглядел палату так, словно попал не туда.
— Ну как ты, — сказал он. Не спросил. Сказал.
— Нормально. — Катя приподнялась на подушке. — Хочешь посмотреть? Он на тебя похож.
— Кать. — Игорь сунул руки в карманы. — Я, короче, зачем приехал. Надо поговорить.
Она уже всё поняла по его лицу. За семь лет она научилась читать его, как читают знакомую дорогу — с закрытыми глазами. Он смотрел мимо неё, на окно, на тополь, куда угодно, только не на люльку.
— Говори, — тихо сказала она.
— Я уезжаю. — Он выдохнул, будто с плеч свалилась гора. — На Бали. Билет уже взял. Понимаешь, я тут задыхаюсь. Мне надо себя найти. Я не могу так больше — работа, ипотека, теперь вот это всё…
— Это всё — это твой сын, — сказала Катя.
— Да в том и дело! — Он вдруг повысил голос, и сын в люльке дёрнулся во сне. — Я не готов. Я никогда не был готов. Ты сама решила рожать, я тебя не заставлял. И вообще…
— Тише, — сказала Катя. — Разбудишь.
Он осёкся. Понизил голос, но говорить не перестал — теперь торопливо, взахлёб, будто вылил наконец то, что копилось внутри месяцами.
— Кать, ты пойми. Я семь лет как белка в колесе. Универ, работа у отца, эти его сервисы, где я никто, просто мальчик на побегушках при фамилии. Ипотека вот эта. Теперь ребёнок. И я в какой-то момент проснулся и понял — а где я во всём этом? Где вообще я? Мне тридцать два. Я ни одного дня не жил так, как хочу.
— А как ты хочешь? — спросила Катя.
— Не знаю! В том и дело, что не знаю! Поэтому и надо уехать. Там, говорят, тишина, океан. Люди сидят у воды и просто дышат. Может, я там пойму. Может, займусь чем-то своим, не отцовским.
— На какие деньги ты будешь дышать у океана?
Он отмахнулся.
— Разберусь. Не в деньгах счастье.
— В деньгах, — тихо сказала Катя. — Особенно в чужих. Ты хоть раз в жизни зарабатывал сам, без отца?
Игорь не ответил. Отвёл взгляд.
Он замолчал. Потом сказал то, ради чего, наверное, и приехал. Сказал быстро, чтобы не передумать:
— Ты мне вообще никто. И ребёнок не мой. Ясно? Не мой.
В палате стало очень тихо. Слышно было, как в коридоре скрипит колёсиками каталка и как за стеной кто-то смеётся. Катя опустила глаза на свои руки, лежащие поверх одеяла. Костяшки побелели. Она разжала пальцы.
— Ты уверен, что хочешь это сказать? — спросила она без слёз, без крика. Голос был ровный, только чуть ниже обычного.
— Уверен. Я всё решил.
— Хорошо, — сказала Катя. — Я тебя услышала.
Он даже растерялся. Ждал, наверное, что она вцепится, будет умолять, кричать, звать врачей. А она просто кивнула и отвернулась к окну.
— Ты чего такая спокойная? — спросил он с подозрением.
— А что мне сделать? Лечь на пол и держать тебя за ногу? — Она усмехнулась. — Ты взрослый человек, Игорь. Ты сам решил. Езжай.
Он потоптался ещё немного, будто ждал продолжения, потом буркнул «ну ладно» и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Катя дождалась, пока стихнут шаги, и только тогда позволила себе несколько раз глубоко вздохнуть. Сын проснулся, закряхтел. Она взяла его на руки, прижала к себе.
— Ничего, — сказала она ему тихо. — Мы с тобой разберёмся.
До декрета Катя четыре года проработала помощником нотариуса. Она не любила вспоминать эту работу — бумажная пыль, очереди, чужие семейные драмы, которые проходили через контору сплошным потоком. Но кое-что от тех лет у неё осталось. Она знала, как читаются документы. Она знала, что слова, сказанные в палате, не стоят ничего, а бумага стоит всего. И она знала одну деталь, о которой Игорь, судя по всему, даже не задумывался.
Через два дня её выписали. Игорь не приехал. Приехала свекровь.
Людмила Сергеевна вошла в палату, как входят в кабинет к подчинённому — уверенно, с прямой спиной, в дорогом пальто цвета кофе с молоком. За ней топтался с букетом Виктор Павлович, свёкор, грузный, седой, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего, что перед ним открывают двери.
— Ну наконец-то, — сказала Людмила Сергеевна, склоняясь над люлькой. — Дай посмотрю на наследника.
Она откинула край пелёнки. Долго рассматривала лицо внука, и что-то в её собственном лице дрогнуло.
— Викторов нос, — сказала она удовлетворённо. — Точно наш.
— Наш, — эхом отозвался свёкор и впервые за всё время посмотрел на Катю почти по-человечески. — Как назвали?
— Ещё не назвали, — ответила Катя. — Думаю.
— Виктором назови, — сказал свёкор. — В честь деда. Хорошее имя.
— Подумаю, — сказала Катя.
Свекровь выпрямилась, и лицо её снова стало жёстким.
— Катя, — сказала она. — Ты, наверное, уже знаешь. Про Игоря.
— Знаю.
— Он у нас… — Людмила Сергеевна поджала губы, подбирая слово. — Незрелый. Всегда таким был. Мы его, конечно, разбаловали, каюсь. Но чтобы вот так, жену с новорождённым бросить и на какой-то остров сбежать — этого я не ожидала.
— Дурак, — коротко сказал свёкор. — Прости, Катя, но твой муж — дурак.
Катя молчала. Она давно поняла: когда богатые люди начинают говорить с тобой откровенно, это не потому, что они тебе доверяют. Это потому, что им от тебя что-то нужно.
— Мы вот что хотим сказать, — продолжила свекровь, присаживаясь на краешек стула. — Ты только не пугайся. Мы Игоря образумим. У нас с ним будет очень серьёзный разговор. Он никуда не поедет.
— А если поедет? — спросила Катя.
Свёкор и свекровь переглянулись.
— Не поедет, — сказал Виктор Павлович тяжело. — Я ему объясню, на какие деньги он собрался себя искать. У парня своего ни копейки. Всё, что у него есть, — это то, что я даю. Захочу — дам, захочу — перекрою кран. Пусть попробует пожить на Бали без моих переводов. Месяц продержится, не больше.
— Викторов внук должен расти в семье, — добавила свекровь. — С отцом. Как положено.
— А если ему в этой семье будет плохо? — спросила Катя. — Если отец, которого вы заставили остаться, будет смотреть на него как на цепь на ноге?
Свекровь поджала губы.
— Стерпится, — сказала она. — У всех так. Думаешь, я Виктора Павловича по большой любви терпела все эти годы? Семья — это не про любовь, Катя. Это про то, чтобы держаться вместе, что бы ни было.
— Людмила, — предупреждающе сказал свёкор.
— А что Людмила? Пусть знает, как оно в жизни. — Свекровь повернулась к Кате. — Мы своё нажили горбом. Виктор с нуля начинал, в девяностые, страшно вспомнить как. И всё это — не для того, чтобы после нас растащили чужие люди. Это для внука. Понимаешь? Для крови.
Катя смотрела на них и понимала. Дело было не в ней. И даже не в Игоре. Дело было в свёртке в люльке. Эти двое немолодых, уставших от собственных денег людей смотрели на её сына, как смотрят на последнюю надежду. У них был бизнес — сеть автосервисов по всему городу, что-то ещё с недвижимостью, Катя точно не знала. У них были накопления. И у них был один-единственный сын, который в тридцать два года собрался искать себя на острове. Внук был для них не просто внуком. Внук был тем, ради кого всё это имело смысл.
— А если Игорь всё-таки уедет, — медленно сказала Катя, — что тогда будет с ребёнком?
— Тогда мы поможем тебе, — быстро сказала свекровь. — Материально. Ты не думай, мы не бросим. Внук ни в чём не будет нуждаться. Но, конечно, — она сделала паузу, — нам бы хотелось участвовать. В воспитании. Видеться. Может, ты бы к нам поближе переехала…
— Понятно, — сказала Катя.
Она уже всё поняла. Ей предлагали сделку. Ребёнок в обмен на деньги и участие. И где-то в этой картине совершенно потерялся сам Игорь — как будто его уже вычеркнули, как неудачную строчку.
Дома, в их маленькой двушке, взятой в ипотеку, Катя первым делом достала из шкафа папку с документами. Она села за кухонный стол, разложила бумаги и налила себе чаю — на этот раз горячего. Сын спал в комнате. За окном шёл мелкий весенний дождь, стучал по жестяному карнизу.
Она позвонила Оле. Оля была её однокурсницей, а теперь работала юристом в семейной коллегии. Единственный человек, которому Катя доверяла без оглядки.
— Оль, привет. Есть минутка? Мне нужна консультация.
— Тебе всегда есть минутка, — отозвалась Оля. — Рассказывай. Как малыш?
— Малыш хорошо. А вот муж мой уехать собрался. На Бали. Себя искать. И в роддоме заявил, что ребёнок не его и я ему никто.
Оля помолчала.
— Так. Стоп. Он это при свидетелях сказал?
— Нет, наедине.
— Уже хорошо. Значит, это просто слова. Кать, ты же сама всё знаешь, ты в нотариате сидела. Но давай по порядку, чтобы ты не паниковала. Ребёнок родился в браке?
— В браке. Мы расписаны.
— Значит, работает презумпция отцовства. — Оля говорила спокойно, по-деловому. — По закону отцом ребёнка, рождённого в браке, автоматически считается муж матери. Его впишут в свидетельство о рождении без всяких заявлений с его стороны. Хочет он того или нет.
— Я помню, — сказала Катя. — Просто хотела услышать от тебя.
— И чтобы он это оспорил, ему придётся идти в суд. Не просто сказать «не мой» — а подать иск, заказать генетическую экспертизу, доказывать. Это месяцы. А пока он бегает по судам, он всё равно остаётся отцом и обязан платить алименты. Уедет на Бали — алименты никуда не денутся, будут копиться. Приставы найдут его хоть на острове, хоть где.
— А если экспертиза покажет, что ребёнок его? — спросила Катя. — А он его, Оль. Стопроцентно.
— Тогда он просто зря потратит время и деньги и останется в дураках. — Оля хмыкнула. — Слушай, а зачем ему вообще отказываться от ребёнка? Обычно наоборот бегают.
Катя рассказала про свёкра, про бизнес, про наследника, про разговор в палате.
— О-о, — протянула Оля. — Тогда всё интереснее. Смотри, что получается. Родители у него богатые. И они хотят, чтобы наследство ушло внуку. Так?
— Так.
— А ты знаешь, как вообще наследство переходит? Твой муж не в курсе, я гарантирую. Он думает, что деньги родителей — это его деньги, автоматом. А это не так.
Катя сделала глоток чая.
— Объясни, как будто я не помню.
— По закону, если человек умирает без завещания, наследуют дети, супруг, родители — первая очередь. То есть если бы, не дай бог, что с Виктором Павловичем — наследовали бы его жена и сын Игорь. Внук — нет. Внук наследует только по праву представления, если его отец, то есть Игорь, умрёт раньше деда. Пока Игорь жив, внук деду напрямую не наследник.
— Значит, чтобы всё ушло внуку, — медленно сказала Катя, — им нужно завещание.
— Именно. Завещание. И вот тут начинается самое главное. — Оля даже голос понизила, хотя её никто не слышал. — Если дед с бабкой разочаровались в сыне и хотят оставить всё внуку — они пишут завещание на внука. Могут вообще Игоря вычеркнуть. И тогда угадай, кто до совершеннолетия внука будет всем этим распоряжаться как законный представитель?
Катя посмотрела в окно. Дождь усилился.
— Я, — сказала она.
— Ты. Мать. Единственный законный представитель несовершеннолетнего. Не Игорь, который на Бали. Ты. Они, конечно, могут попытаться прописать в завещании управляющего, доверенное лицо, но родного ребёнка от матери никто не оторвёт без суда и без веских причин. Так что, Катюш, ситуация у тебя не такая, как ты думаешь. Ты не брошенная жена с ребёнком на руках. Ты — мать наследника, которого эти люди хотят больше всего на свете.
Катя долго молчала.
— Мне не нужны их деньги, Оль, — сказала она наконец.
— Я знаю, что не нужны. Тебе — не нужны. А сыну? Ему через восемнадцать лет университет, квартира, жизнь. Ты имеешь право не хотеть эти деньги для себя. Но решать за него ты не имеешь права. Ты можешь только сохранить ему то, что принадлежит ему по крови.
Виктор Павлович приехал через два дня. Один, без жены. Позвонил снизу, поднялся, снял в прихожей ботинки — аккуратно, что для такого грузного человека выглядело почти трогательно. Прошёл на кухню, сел. Оглядел скромную обстановку без брезгливости, скорее оценивающе.
— Чаю? — спросила Катя.
— Если можно, покрепче.
Она поставила чайник. Он молчал, пока она разливала, и заговорил, только когда чашка оказалась перед ним.
— Катя, я к тебе без Людмилы приехал. Она хорошая женщина, но много говорит. А я по делу.
— Слушаю.
— Ты умнее моего сына, — сказал он просто, без комплимента, как констатируют факт. — Я это ещё на свадьбе понял. И сейчас вижу — ты не в панике. Значит, ты уже прикинула, как оно всё по закону. Верно?
— Верно, — сказала Катя. Врать этому человеку было бессмысленно.
Виктор Павлович кивнул, будто ждал именно этого ответа.
— Тогда давай начистоту, по-взрослому. Я всю жизнь строил дело. Три сервиса, автомойки, два помещения в аренду. Копил. Думал, сыну оставлю, он продолжит. А сын… — Свёкор поморщился. — Сын у меня получился пустой. Не злой, нет. Просто пустой, как барабан. Красиво звучит, а внутри ничего. И вот я на седьмом десятке сижу и думаю: кому я всё это оставлю? Чтобы не пропало, не пропилось за три года?
— И вы решили — внуку, — сказала Катя.
— Решил. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — И тут мне надо, чтобы ты меня правильно поняла. Я не отбираю у тебя ребёнка. Наоборот. Я хочу оставить всё ему, а не Игорю. А раз наследник — маленький, то распоряжаться до его совершеннолетия будет мать. Ты. Не Игорь.
Катя медленно помешивала чай.
— Виктор Павлович, — сказала она. — Вы понимаете, что говорите? Вы вычёркиваете собственного сына.
— Понимаю, — сказал он тяжело. — Думаешь, легко? Я его растил. Но я деловой человек. Я не могу отдать дело тому, кто его угробит. Игорю дай миллион — он через год останется без штанов, а внука без наследства. А ты — не отдашь. Ты сохранишь.
— С чего вы взяли, что мне вообще нужны ваши деньги?
— А вот с того и взял. — Свёкор впервые усмехнулся. — Тебе не нужны. В том и дело. Тому, кому деньги не нужны, их и доверять можно. Кому нужны — тот всё спустит.
Он допил чай, отставил чашку.
— Я тебе так скажу, Катя. Заставлять Игоря я не буду. Хочет ехать на свой остров — пусть едет, силой не удержишь, только человека испортишь. Но ты знай: что бы он ни решил, наследство пойдёт мимо него. Через тебя — внуку. Я на днях к нотариусу поеду, завещание переписывать. И хочу, чтобы ты знала об этом заранее. Без сюрпризов.
Катя долго молчала.
— А если я не захочу в этом участвовать? — спросила она. — Если я просто уеду в другой город и буду растить сына сама, без вас и без вашего наследства?
— Твоё право, — спокойно сказал свёкор. — Но подумай не о себе. О нём. Ты у него одна мать, ты и решаешь. Только реши по совести, а не по обиде. Обида пройдёт, а он с этим наследством или без него всю жизнь проживёт.
Он поднялся, тяжело опираясь на стол.
— Спасибо за чай. Крепкий, как я люблю. — У двери он обернулся. — И вот ещё что. Ты Игоря сильно не вини. Дурак он, конечно. Но это я его таким сделал. Всё за него решал, всё покупал. Вот и вырос человек, который думает, что жизнь ему что-то должна просто так. За слова. За то, что он есть. А жизнь так не работает.
— Не работает, — согласилась Катя.
Он ушёл. Она ещё долго сидела на кухне, глядя на две пустые чашки, и думала, что из всей этой семьи единственный, с кем можно было договориться по-человечески, — это старик, который вот-вот вычеркнет из жизни родного сына. И, кажется, впервые за много лет делает это не со зла, а по совести.
Через неделю позвонил Игорь. Голос был другой — не тот развязный, что в палате. Подавленный.
— Кать. Нам надо поговорить. Можно я зайду?
— Заходи.
Он пришёл вечером. Сел на кухне, туда же, где неделю назад сидела Катя с документами. Оглядел квартиру, будто прощался. Долго молчал.
— Я, короче, не еду, — сказал он наконец.
— Что так? — спросила Катя, не отрываясь от чашки.
— Отец… — Игорь скривился. — Отец сказал, что если я уеду — он меня вычеркнет. Из всего. Из завещания, из бизнеса, отовсюду. Сказал, будешь на острове бананы продавать. И перевод последний закроет.
— И ты испугался.
— А ты бы не испугалась? — вскинулся он. — Там всё! Сервисы, дома, счета! Я единственный сын! Это всё моё по-любому!
Катя посмотрела на него — долго, спокойно.
— Игорь, — сказала она. — А с чего ты взял, что оно твоё?
Он моргнул.
— В смысле? Я сын. Кому ещё-то.
— Внуку, — сказала Катя. — Тому самому, которого ты в роддоме назвал не своим.
Она видела, как до него доходит. Медленно, как вода просачивается сквозь трещину.
— Они не станут, — неуверенно сказал он. — Это же… это их сын. Я.
— Ты — сын, который бросил жену с новорождённым и сбежал на остров себя искать. — Катя говорила без злости, ровно, как читают вслух документ. — А внук — это Викторов нос, наследник, продолжение рода. Как ты думаешь, кого они выберут, если завтра сядут писать завещание? Разочарование или надежду?
Игорь молчал.
— По закону, — продолжила Катя, — пока ты жив, внук твоему отцу напрямую не наследник. Значит, чтобы всё ушло сыну, им нужно завещание на него. И они его напишут, Игорь. Рано или поздно. Особенно после того, как ты показал, чего стоишь. А знаешь, кто будет распоряжаться этим наследством, пока ребёнок маленький? Не ты. Ты сам от него отказался. Я. Мать.
— Ты… — Игорь сглотнул. — Ты специально это подстроила?
Катя усмехнулась — впервые за весь разговор.
— Что я подстроила, Игорь? Что ты приехал в роддом и сказал, что ребёнок не твой? Что ты собрался на Бали? Я тебя за язык не тянула. Я вообще ничего не делала. Я просто родила твоего сына. Всё остальное сделал ты сам.
Он сидел, ссутулившись, и вдруг стал похож на мальчишку, которого поймали на вранье.
— И что теперь? — тихо спросил он.
— А теперь ничего, — сказала Катя. — Живи как хочешь. Хочешь на Бали — езжай, тебя никто не держит. Только запомни одну вещь. Свидетельство о рождении я уже получила. Ты в нём вписан отцом. По закону, автоматически, потому что мы в браке. То, что ты там наговорил в палате, — это просто слова, они ничего не стоят. Хочешь оспорить отцовство — иди в суд, заказывай экспертизу. Только она покажет, что он твой. И ты просто зря потратишь деньги и время.
— Я не собираюсь ничего оспаривать, — быстро сказал Игорь.
— Вот и правильно. Значит, ты его законный отец. Со всеми обязанностями. Уедешь — будешь платить алименты. Останешься — будешь платить алименты, только по-другому: временем, вниманием, тем, что вообще-то должен давать отец. Выбирай.
Игорь потёр лицо ладонями.
— Кать, я запутался, — сказал он глухо. — Я не знаю, чего хочу. Я думал, уеду, и всё само собой…
— Само собой ничего не бывает, — сказала Катя. — Знаешь, к чему я пришла? Твой отец приезжал. Один, без матери. Сидел вот на этом стуле, где ты сейчас.
Игорь вскинул голову.
— Отец? Сюда? Зачем?
— Поговорить. По-взрослому. Он, в отличие от тебя, всё про жизнь понимает. Он мне сказал прямо: наследство пойдёт мимо тебя, к сыну, через меня. И знаешь, что самое смешное? Он не со зла это делает. Он тебя любит. Просто он тебе не верит. А это, оказывается, разные вещи — любить и верить.
Игорь сидел белый.
— Значит, он уже всё решил, — проговорил он. — И вы там за моей спиной…
— Никто ничего за твоей спиной не решал, — сказала Катя. — Всё решил ты сам, в роддоме, когда сказал, что ребёнок не твой. Ты сам себя вычеркнул. Все остальные просто приняли твоё решение к сведению.
Она встала, подошла к окну. Дождь давно кончился, и в лужах во дворе отражались фонари. Где-то в комнате завозился, засопел сын.
— Знаешь, в чём твоя ошибка? — сказала она, не оборачиваясь. — Ты решил, что можешь просто уйти. Сказать «вы мне никто» — и стать свободным. А так не бывает. Ребёнок не перестаёт быть твоим оттого, что ты произнёс три слова в палате. Наследство не становится твоим оттого, что ты единственный сын. В жизни всё держится не на словах, а на бумагах и на поступках. Ты этого никогда не понимал.
Игорь поднялся.
— Мне идти? — спросил он.
— Иди, — сказала Катя. — Подумай. Как надумаешь — приходи. Только приходи к сыну, а не к наследству. Разницу чувствуешь?
Он ушёл. Катя постояла ещё немного у окна, потом пошла в комнату. Сын не спал — лежал с открытыми глазами, серьёзный, как маленький старичок, и смотрел в потолок. Она взяла его на руки.
— Ну что, Виктор? — сказала она тихо и сама удивилась, что назвала его этим именем. — Или не Виктор. Ещё подумаем.
На следующий день ей снова позвонила свекровь.
— Катенька, — голос был медовый. — Как вы там? Не нужно ли чего? Мы с Виктором Павловичем хотели предложить… может, вы к нам переедете? У нас большой дом, места полно, я бы с малышом помогала…
— Спасибо, Людмила Сергеевна, — сказала Катя. — Мы пока сами.
— Но как же…
— Мы пока сами, — повторила Катя мягко, но так, что стало ясно: разговор окончен. — Приезжайте в гости, когда захотите. Внук всегда будет вам рад. Двери открыты.
Она положила трубку и поймала себя на том, что улыбается. Не злорадно — просто спокойно. Впервые за долгое время она чувствовала под ногами твёрдую землю.
Игорь пропал на две недели. Потом появился снова — небритый, притихший. Принёс погремушку, дешёвую, из ближайшего магазина, но принёс сам, выбрал. Долго стоял над люлькой, не решаясь взять ребёнка на руки.
— Можно? — спросил он.
— Можно, — сказала Катя.
Он взял свёрток неловко, боясь уронить. Сын посмотрел на него и вдруг сморщился, собираясь заплакать, но передумал.
— Похож, — сказал Игорь удивлённо. — На меня похож.
— На тебя, — согласилась Катя.
Билет на Бали он, как выяснилось, сдал. Насчёт «себя найти» больше не заговаривал. Виктор Павлович, узнав, что сын одумался, кран перекрывать не стал, но и завещание, по слухам, переписал — не на Игоря, а с оговорками, о которых Катя предпочла не расспрашивать. Ей было всё равно. Она знала главное: то, что должно достаться её сыну, от него уже никуда не денется. А остальное — их дела.
Останется ли Игорь насовсем или снова сорвётся, когда сыну исполнится год, три, пять, — Катя не загадывала. Она давно перестала строить планы на чужих людей. Она знала только себя и знала своего сына. И знала одну простую вещь, которую её муж понял слишком поздно: нельзя отказаться от того, что уже стало частью твоей крови. Можно только выбрать — быть рядом или не быть. Всё остальное решает не человек, а закон и время.
Вечером она снова сидела у окна. Тополь за стеклом наконец распустил первые клейкие листочки — маленькие, ярко-зелёные, будто кто-то раскрасил ветки заново. Сын спал у неё на руках, тёплый и тяжёлый. Катя смотрела на него и думала, что имя всё-таки, наверное, даст другое. Своё. Не в честь деда, не в честь отца. Просто своё.
А как назовёт — она пока не решила.
