Полина застегнула молнию на пустом чемодане и поставила его в коридоре, у самой стены, как флаг, воткнутый в новую землю. В трёхкомнатной квартире ещё пахло свежей краской, мебели почти не было, зато эхо гуляло по комнатам, как довольный гость. Ева бегала из угла в угол и кричала, что нашла место для «кровати русалки».
— Мы её три недели назад купили, а я до сих пор путаю, где ванная, — сказал Артём, выходя из коридора.
— Слева от твоей гордости, справа от моей усталости, — отозвалась Полина. — Не промахнёшься.
— Смешно.
— Я стараюсь. Юмор — единственная вещь в этом доме, которая досталась нам бесплатно.
Артём положил на подоконник папку с документами, и они оба посмотрели на неё, как смотрят на что-то важное и уже решённое. Квартира была записана на Полину. Так решил сам Артём — ещё тогда, когда её отец, получив наследство после деда, продал деревенский дом и отдал все деньги дочери.
— Валерий Дмитриевич звонил, — сказал Артём. — Спрашивал, купили ли мы Еве круг.
— Купили. Розовый, с ушами. Она с ним спит.
— Твой отец — редкий человек. Отдал всё до копейки и ни разу не спросил, куда мы это дели.
— Он спросил один раз, — улыбнулась Полина. — «Ипотеку закрыли?» Я сказала: закрыли. Он сказал: «Ну и хорошо». И повесил трубку. Разговор века.
Ева вбежала в комнату с листом бумаги, на котором синело кривое море и торчало жёлтое солнце размером с полнеба.
— Это нам, — объявила она. — Мы туда поедем через восемь дней.
— Через девять, — поправил Артём.
— Через восемь, я считала на пальцах. Пальцы не врут.
Телефон Артёма загудел на подоконнике. Он посмотрел на экран, и лицо у него сделалось такое, будто кто-то выключил в комнате половину света.
— Инна Аркадьевна, — сказала Полина без вопроса.
— Она.
Инна Аркадьевна пришла на следующий день, когда Артёма не было дома. Вошла, оглядела пустые стены, провела ладонью по дверному косяку, будто проверяла, настоящий ли.
— Трёшка, значит, — сказала она. — Быстро вы.
— Быстро — это когда за один день, — ответила Полина. — А у нас шесть лет, ипотека и один потерянный отпуск. По человеческим меркам — черепаший галоп.
— Отпуск, кстати. Артём сказал, вы на море собрались.
— Собрались. Ева даже маршрут нарисовала.
Инна Аркадьевна села на единственный стул и сложила руки на коленях так, будто готовилась объявить приговор погоде.
— Полина, а ты подумай. Просто подумай. Алина с двумя детьми в четырёх стенах сидит. Лето кончается. Дети моря в глаза не видели.
— Сочувствую. Правда сочувствую.
— Так что тебе стоит? Отдайте деньги ей. Пусть съездит, отдохнёт, отдышится. Вы молодые, вы ещё сто раз успеете.
Полина медленно поставила на подоконник банку с кистями, которые Ева забыла с утра.
— Инна Аркадьевна, я вас правильно поняла? Мы должны сдать билеты, разобрать чемодан, сказать пятилетнему ребёнку «море отменяется» — и передать конверт вашей дочери?
— Ну зачем ты так грубо формулируешь.
— Я не грубо. Я точно. Грубо — это когда формулируют красиво, а имеют в виду то же самое.
— Ты пойми меня как женщина женщину! — Голос дрогнул и пошёл вверх. — Ей тяжело! Она одна! Она вымоталась!
— А кто сказал, что мы должны жертвовать своими планами ради детей вашей дочки? — усмехнулась Полина в ответ.
Инна Аркадьевна выпрямилась так резко, что стул скрипнул.
— Что?
— Повторю, мне не жалко. Деньги на этот отпуск — от продажи дома моего деда. Дом деда, наследство моего отца, отец отдал мне. Подскажите, в каком месте этой цепочки стоит Алина? Я схему нарисую, если надо, у нас есть карандаши.
— Да как у тебя язык поворачивается считать!
— Прекрасно поворачивается. Считать вообще полезно — от этого квартиры появляются.
— Вы жадные! Вы просто жадные люди!
— Жадный — это тот, кто не отдаёт своё. А тот, кто требует чужое, называется иначе, но я обещала мужу не выражаться в новой квартире, стены свежие.
Инна Аркадьевна встала, схватила сумку и пошла к двери, не попрощавшись. Дверь она закрыла аккуратно — и от этой аккуратности стало холоднее, чем от хлопка.
Через двадцать минут Артёму позвонили. Он слушал долго, стоя посреди улицы, и переставлял ноги, как человек, которому холодно в августе.
— Мама, стоп, — сказал он наконец. — Ещё раз и медленно. Что мы должны сделать?
— Взять Алину с детьми! Или отдать ей деньги! Артём, это твоя сестра!
— Мама, у нас три билета, а не шесть. И не пять. И вообще, у нас другая арифметика.
— Ты слышишь себя? Ты о билетах, когда родная кровь мучается!
— Я слышу себя прекрасно. Хуже, что я слышу тебя.
Вечером он пересказал разговор Полине, сидя на полу в комнате, где ещё не было ни дивана, ни ковра.
— Она была здесь, — сказала Полина. — Днём. Слово в слово. Даже интонация та же.
— То есть она обошла нас с двух сторон.
— Как опытный человек. Сначала жалость, потом стыд, потом счёт за то, что мы вообще живём.
Артём потёр ладонями колени.
— Знаешь, что меня зацепило? Она сказала: «вы же можете». Не «помогите», а «вы можете». Как будто наличие возможности автоматически превращается в обязанность.
— Классика жанра, — кивнула Полина. — Если у тебя есть зонт, ты обязан промокнуть за компанию.
— Ты злишься?
— Я собираюсь. Это продуктивнее.
— Полин. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Я не отдам наш отпуск. И квартиру трогать не позволю. Всё правильно записано, и точка.
— Я знаю, — сказала она. — Просто иногда приятно услышать это вслух, без музыки и салюта.
Инна Аркадьевна пришла в четверг, за пять дней до вылета. На этот раз Артём был дома. Она вошла в комнату и заговорила ещё с порога, не снимая сумку с плеча.
— Я всё решила. Вы отдаёте деньги Алине. Она поедет с детьми, а вы съездите в следующем году.
— Здравствуйте, — сказала Полина. — Я тоже рада вас видеть, спасибо, всё хорошо, ремонт продвигается.
— Не паясничай! Я разговариваю с сыном!
— Тогда я помолчу и буду восхищаться диалогом со стороны. Это моё второе любимое занятие.
— Мама, — Артём встал между ними. — Сядь. Или стой, как хочешь. Но послушай меня один раз до конца, потому что второй раз я это говорить не буду.
— Артём…
— Первое. У Алины был муж. Она сама подала на развод, сама собрала вещи, сама вернулась к тебе. Ты сама её впустила. Это её решения и твои решения. Наши в этом списке отсутствуют.
— Как ты можешь так о сестре!
— Второе. Её бывший платит алименты исправно, ни одного месяца не пропустил. Алина могла бы устроиться уже давно, дети не грудные. Но она живёт на эти деньги и на твои. И это тоже выбор.
— Ей тяжело!
— Всем тяжело. Мне тоже бывает тяжело, но я почему-то не прихожу к ней домой требовать её лето.
Инна Аркадьевна дёрнула плечом, губы у неё задрожали.
— Ты ей брат!
— Третье, — продолжил Артём ровно. — Я дал ей на свадьбу двести тысяч. Не миллион, но всё, что у меня тогда было. Она мне за шесть лет не помогла ни разу и ни в чём. Я не в претензии. Я просто расставляю мебель по местам, раз уж мы говорим о справедливости.
— Это она тебя настроила! — Голос сорвался. — Ты раньше таким не был!
— Четвёртое. Отец Полины получил наследство после деда, продал дом и отдал деньги нам. Мы закрыли ипотеку. Потом продали двушку и купили эту. Всё, что у нас есть, пришло с той стороны. С вашей стороны пришли требования. Их, к сожалению, в кассу не принимают.
— Пятое, — тихо добавила Полина. — Мы планируем второго ребёнка. И перед этим хотим отвезти дочь к морю, которое она видела только на картинках. Это не каприз, это очередь, в которой мы стояли шесть лет.
Инна Аркадьевна открыла было рот, но Артём поднял ладонь.
— И последнее. Я помогу сестре. Продуктами, вещами, могу с детьми посидеть в выходные. Но я не буду ломать планы своей семьи ради чужих планов. Ни ради её детей, ни ради твоего спокойствия.
— Значит, чужих, — прошептала она. — Договорился.
— Своя семья — эта, — сказал Артём, кивнув в сторону комнаты, где топала Ева. — А остальные — родные. Разные слова, мама. Их придумали не просто так.
В комнату вошла Ева, держа перед собой лист двумя руками, как поднос.
— Бабушка, смотри! Это море! Тут я, тут папа, тут мама, а тут дельфин, только он получился как огурец.
Инна Аркадьевна посмотрела на рисунок. Не взяла. Отвела руку внучки в сторону, будто отодвигала занавес, и пошла к выходу.
— Бабушка, ты не досмотрела дельфина.
Дверь закрылась.
На лестничной площадке Инна Аркадьевна набрала дочь и заговорила, ещё не спускаясь.
— Отказал. Наотрез отказал.
— Как отказал? — В трубке зазвенело. — Ты объяснила про детей? Ты сказала, что я одна?
— Всё сказала. Он стоял и раскладывал мне по пунктам, как по полочкам. Первое, второе, третье.
— Это она! Это всё она! Он же был нормальный! Она им управляет, она его настроила против нас!
— Полина стояла и улыбалась. Спокойно так. И отвечала на каждое слово.
— Я тоже хочу на море! — Голос сестры сорвался в крик. — Почему им можно, а мне нельзя?! У них деньги есть, я знаю, что есть! Они просто жадные, они всегда такими были!
Инна Аркадьевна помолчала, глядя на цифру этажа.
— Она мне сказала: «а кто сказал, что мы должны жертвовать своими планами ради детей вашей дочки».
— И ты стерпела?!
— Я ушла.
— Мама!
Инна Аркадьевна отключила звонок. Она спускалась медленно, и внутри у неё дрались две мысли: одна восхищалась невесткой, которая стояла за своё, как за забор; вторая злилась, потому что деньги были рядом — и уплывали.
В квартире Полина вытащила чемодан на середину комнаты и откинула крышку.
— Ева, неси купальник. И круг.
— Круг не влезет!
— Значит, поедет отдельно, как важный гость.
Артём стоял в дверях и смотрел, как жена складывает вещи стопками.
— Ты держишься? — спросил он.
— Я? Отлично. Я вообще люблю, когда всё заканчивается чемоданом.
— Мама теперь месяц не будет звонить.
— Значит, у нас месяц отпуска и ещё три недели тишины. Щедрое лето.
Он подошёл, взял из её рук сложенное полотенце и положил в чемодан сам.
— Я не переживаю, если ты об этом. У сестры своя семья. Я помогу — но по-своему и тогда, когда сочту нужным. А сейчас у нас другая тема.
— Какая?
— Отпуск, — сказал Артём. — Восемь дней. Или девять, тут у нас в семье разногласия.
— Восемь! — заорала Ева из коридора, размахивая розовым кругом. — Море, море, скоро на море!
Полина застегнула первый отсек чемодана и подмигнула мужу.
— Слышал? Пальцы не врут.
