Галина думала, что самое страшное уже позади. Но когда в дверь позвонили, а на пороге стоял Олег с матерью и пустыми сумками, она поняла: всё только начинается.
Звонок в дверь раздался в половине десятого утра. Галина стояла у плиты, помешивала кашу для Тимки и думала о том, что надо бы поменять лампочку в ванной. Третий день мигает.
Она вытерла руки о полотенце, повесила его на крючок у раковины и пошла к двери. В глазок не посмотрела. Привыкла, что по утрам приходит только почтальон.
Дверь открылась, и на пороге стоял Олег. За ним, чуть левее, Зинаида Павловна в бежевом пальто с двумя большими клетчатыми сумками. Такими возят вещи на дачу.
— Мы за вещами, — сказал Олег.
Он не поздоровался. Не спросил, как Тимка. Просто стоял в своей чёрной куртке, которую она сама покупала ему в прошлом ноябре, и смотрел куда-то мимо.
Зинаида Павловна поджала губы. У неё был этот взгляд. Галина знала его: мать Олега так смотрела, когда считала, что имеет полное право на всё происходящее и не намерена это обсуждать.
— Здравствуйте, Галина, — произнесла свекровь. Голос ровный, почти ласковый. Как у врача, который вот-вот скажет неприятное.
Галина стояла в дверном проёме. Босые ноги на холодном линолеуме. Каша на плите булькала, и Тимка в комнате что-то напевал себе под нос. Ему четыре. Он ещё не знает, что папа больше здесь не живёт.
— Какие вещи? — спросила Галина.
— Мои, — Олег чуть повёл плечом. — Одежда. Инструменты. Книги.
— Книги?
Он читал одну книгу за последние два года. Детектив в мягкой обложке, который так и лежит на подоконнике в спальне, с загнутой страницей на середине.
— И телевизор, — добавила Зинаида Павловна.
Галина перевела взгляд на неё. Телевизор. Тот самый, который они покупали вместе, в кредит, три года назад. Который Галина выплачивала одна последние восемь месяцев, потому что Олег перевёл зарплату на другую карту и сказал, что это «временно».
— Телевизор мы покупали вместе.
— На Олежкины деньги, — сказала Зинаида Павловна.
— На кредит, который я гашу.
Пауза. Олег переступил с ноги на ногу. Он всегда так делал, когда мать говорила за него, а он не знал, куда себя деть.
Галина стояла в проёме и чувствовала, как холод от пола поднимается по щиколоткам. И ещё чувствовала кое-что. Спокойствие. Странное, непривычное. Как будто она к этому готовилась, сама того не зная.
Они разошлись семь недель назад. Не с криком, не с битьём посуды. Олег просто собрал рюкзак, сказал «мне надо подумать» и уехал к матери. Подумать. Галина тогда стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает шнурки. Левый, потом правый. Всегда в таком порядке.
Она не стала спрашивать, о чём думать. Знала. Вернее, догадывалась. А потом увидела подтверждение в его телефоне, который он оставил на зарядке, уезжая за второй партией вещей через неделю. Переписка с Настей из отдела логистики. Ничего откровенного, если не считать «скучаю, зай» в половине второго ночи.
Она не плакала. Положила телефон обратно, ровно так, как он лежал: экраном вниз, проводом влево. Пошла на кухню и сварила Тимке компот из яблок. Яблоки были кисловатые, и она добавила лишнюю ложку сахара.
Первые две недели были самыми трудными. Не из-за Олега. Из-за тишины. Квартира, которая раньше казалась маленькой, вдруг стала слишком большой. Тимкин голос звенел в ней, отскакивая от стен, и Галина ловила себя на том, что включает радио просто чтобы заполнить пространство.
А потом пришла злость. Не яркая, не горячая. Тихая, методичная. Она села за компьютер и начала считать. Кредит за телевизор. Кредит за стиральную машину. Ипотека. Платежи, которые Олег перестал вносить в марте, хотя квартира оформлена на двоих.
Цифры были неприятные. Но конкретные. А конкретное можно решить.
На третьей неделе Галина позвонила Рите. Рита была её однокурсницей, они не виделись лет шесть, но переписывались в чате выпускников. Рита работала в юридической фирме.
— Ты не знаешь кого-нибудь, кто занимается разделом имущества? — спросила Галина.
В трубке было тихо секунду.
— Знаю. Его зовут Артём Викторович. Я дам номер. Только, Галь, ты уверена?
— В чём?
— Что хочешь именно так. Через юриста.
Галина посмотрела на холодильник. На нём висел рисунок Тимки: три человечка с палочками-руками. Мама, папа, Тимка. У папы была непропорционально большая голова и красные ботинки.
— Уверена, — сказала она.
Артём Викторович оказался мужчиной лет пятидесяти с лишним, невысоким, с залысинами и привычкой постукивать ручкой по краю стола. Кабинет у него был маленький, на втором этаже старого здания рядом с почтой. Пахло кофе и чем-то бумажным.
— Расскажите по порядку, — попросил он.
И Галина рассказала. Про ипотеку, оформленную на двоих, платежи по которой она вносит одна. Про кредиты. Про то, что Олег съехал, не оставив денег на ребёнка. Про то, что свекровь уже дважды звонила и требовала «вернуть Олежкины вещи».
Артём Викторович слушал, не перебивая. Потом спросил:
— Он подал на алименты? Вы подали?
— Нет. Никто не подавал.
— Хорошо. Вот что мы сделаем.
Он говорил спокойно, как человек, который видел это много раз. Перечислил: опись имущества, нажитого в браке. Документы на квартиру. Выписки по кредитам. Чеки, если сохранились.
— У вас есть чеки на технику?
— На телевизор есть. На стиральную машину нет, но есть выписка с карты.
— Отлично.
Он записал что-то в блокнот. Потом поднял глаза.
— Галина, я вам скажу прямо. Пока нет решения суда о разделе имущества, никто не имеет права выносить из квартиры вещи в одностороннем порядке. Если он придёт и начнёт забирать, вы имеете полное право не пускать. И если он будет давить, звоните мне.
Он протянул визитку. Простую, белую, с чёрными буквами. Галина убрала её в карман куртки.
На обратном пути она зашла в магазин и купила Тимке йогурт с динозавром на крышке. Он любил динозавров. Особенно тираннозавра, потому что «у него маленькие руки, как у меня зимой в варежках».
Олег позвонил через четыре дня после её визита к юристу. Голос был другой. Не тот, которым он говорил «мне надо подумать». Жёсткий, натянутый, как бельевая верёвка на ветру.
— Я приду в субботу за вещами.
— За какими?
— За своими. Одежда, инструменты.
— Одежду можешь забрать. Инструменты обсудим.
— Что значит «обсудим»? Это мои инструменты.
— Шуруповёрт мы покупали вместе. Я помню, в «Леруа», на распродаже.
— Галь, ты серьёзно сейчас?
Она была серьёзно. Впервые за семь лет брака она была серьёзно.
— И ещё, — сказала она. — Телевизор я не отдам. Он в кредите, который я плачу.
Он бросил трубку. Не попрощавшись. Она стояла на кухне и слушала, как пикает отбой. Руки были спокойные. Ни дрожи, ни пота. Просто руки.
Тимка выбежал из комнаты.
— Мам, это папа звонил?
— Да, солнышко.
— Он приедет?
— Может быть. Иди домывай динозавра.
Тимка кивнул и убежал. В ванной зашумела вода. Галина достала из кармана визитку Артёма Викторовича и набрала номер.
— Артём Викторович, он сказал, что придёт в субботу. За вещами.
— С кем придёт?
— Не знаю. Может, с матерью.
— Вы хотите, чтобы я присутствовал?
Она подумала. За окном качалась берёза. Ветер был мартовский, сырой, пахнущий талым снегом.
— Да, — сказала Галина. — Хочу.
Суббота. Половина десятого. Каша на плите. Тимка в комнате. Звонок.
И вот она стоит в дверном проёме, босая, и смотрит на Олега с его матерью и двумя клетчатыми сумками.
— Подождите, — сказала Галина.
Она не закрыла дверь. Отступила на шаг в коридор и повернула голову.
— Артём Викторович.
Из кухни вышел мужчина. Невысокий, в сером пиджаке, с папкой в руках. Он кивнул и встал рядом с Галиной.
Лицо Олега изменилось. Не сразу, не резко. Сначала брови дрогнули, потом рот чуть приоткрылся, потом он сглотнул. Как человек, который ожидал увидеть одно, а увидел совсем другое.
Зинаида Павловна выпрямилась. Сумки качнулись в её руках.
— Это кто? — спросила она.
— Добрый день, — сказал Артём Викторович. — Я представляю интересы Галины Сергеевны по вопросам раздела совместно нажитого имущества. Можем поговорить.
Тишина на лестничной площадке. Где-то этажом ниже хлопнула дверь. Запах сигаретного дыма поднялся по лестнице.
— Какого раздела? — Олег повернулся к Галине. — Ты юриста наняла?
— Да.
— Из-за вещей? Из-за шуруповёрта?
Она не ответила. Артём Викторович открыл папку.
— Олег Дмитриевич, я рекомендую обсудить этот вопрос спокойно. Сейчас нет судебного решения о разделе имущества. До его вынесения обе стороны имеют равные права на совместно нажитое. Выносить вещи из квартиры в одностороннем порядке нельзя.
— Это бред, — сказала Зинаида Павловна. — Олежкин телевизор, Олежкины инструменты, Олежкины книги.
— Если есть чеки, подтверждающие единоличную покупку, мы готовы их рассмотреть, — Артём Викторович говорил так же спокойно, как и в кабинете. Ручкой не постукивал, потому что ручки не было. Но пальцы на папке лежали точно так же.
Олег стоял на пороге. Куртка расстёгнута, под ней серая футболка с маленькой дыркой у ворота. Галина эту дырку помнила. Зацепил за гвоздь, когда вешал полку в прихожей. Два года назад. Она тогда сказала: «Давай зашью». А он ответил: «Да ладно, не видно же».
Видно. Ей всегда было видно.
— Мы можем зайти? — спросил Олег.
— Личные вещи, одежда, документы, если они здесь, я готова отдать, — сказала Галина. — Бытовая техника, мебель, инструменты остаются до решения суда.
Она сама удивилась, как ровно это прозвучало. Как будто она репетировала. А она не репетировала. Просто знала.
Зинаида Павловна поставила сумки на пол. Посмотрела на юриста. Потом на Галину. Потом снова на юриста.
— Олег, пойдём, — сказала она.
— Мам, подожди.
Он шагнул вперёд. Не агрессивно, не нарочно. По привычке. Он семь лет входил в эту квартиру, не спрашивая.
Галина не отступила. Артём Викторович не отступил тоже.
— Олег Дмитриевич, — сказал юрист, — я настоятельно рекомендую решить вопрос мирно. Можем составить опись, согласовать список. Это займёт час-полтора. Все будут довольны.
Олег посмотрел на Галину. Она выдержала взгляд. Семь лет она отводила глаза. Когда он повышал голос. Когда его мать говорила «ты не так готовишь борщ, Олежка привык к другому». Когда он приходил после полуночи и говорил «задержался на работе», а от него пахло чужими духами.
Сейчас она смотрела прямо. И не собиралась отворачиваться.
— Ладно, — сказал Олег.
Он сказал это тихо. Как сдувшийся мяч.
— Ладно? — Зинаида Павловна повернулась к нему. — Олег, это твоя квартира!
— Квартира оформлена на двоих, — сказал Артём Викторович. — И ипотечные платежи за последние восемь месяцев вносила исключительно Галина Сергеевна. У меня есть выписки.
Зинаида Павловна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Я хочу поговорить с сыном наедине.
— Конечно, — Галина кивнула. — Мы будем на кухне.
Она отступила, пропуская их в коридор. Олег вошёл первым. Снял ботинки. Левый, потом правый. Всегда в таком порядке. Зинаида Павловна вошла следом, не разуваясь.
Галина заметила. Артём Викторович тоже.
На кухне Артём Викторович сел за стол. Галина выключила кашу, которая уже начала пригорать по краям. Запах жжёного молока повис в воздухе.
— Вы хорошо держитесь, — сказал он.
— Я не держусь. Я просто делаю то, что нужно.
Он кивнул. Налил себе воды из графина, который стоял на столе. Графин был старый, ещё мамин, с маленькой трещиной на горлышке.
Из комнаты доносились голоса. Зинаида Павловна говорила быстро и зло. Отдельные слова прорывались через стену: «позорище», «адвокат какой-то», «тебе лишь бы не связываться».
Олег отвечал коротко. Или не отвечал вовсе.
Тимка выглянул из своей комнаты.
— Мам, там бабушка?
— Да, Тим.
— А папа?
— И папа.
— Они к нам в гости?
Галина присела на корточки. Посмотрела на сына. Русые волосы, мягкие, как цыплячий пух. Глаза серые, отцовские. Футболка с тираннозавром.
— Они ненадолго. Порисуешь ещё?
— Ладно. А потом можно к папе?
— Потом посмотрим.
Он кивнул и ушёл. Галина выпрямилась. Колени хрустнули. Тридцать шесть лет, а колени уже хрустят.
Артём Викторович смотрел на неё и молчал. Ничего не спрашивал. Ничего не комментировал. Просто был. И от этого присутствия Галине было легче, чем она ожидала.
Через пятнадцать минут Олег вышел из комнаты. Один. Зинаида Павловна осталась. Или ушла через балкон, что было бы забавно, но маловероятно: четвёртый этаж.
— Галь, можно поговорить?
— Говори.
Он сел за стол. Напротив Артёма Викторовича. Посмотрел на графин с трещиной, на каплю воды на столешнице, на магнит с Анапы, который они привезли два лета назад.
— Я не хочу суда.
— Я тоже не хочу, — сказала Галина.
— Тогда зачем юрист?
— Потому что ты пришёл с матерью и двумя сумками забирать телевизор, который я оплачиваю.
Он потёр лоб. Привычка. Когда не знал, что сказать, тёр лоб правой рукой, от виска к виску.
— Мне мать сказала, что ты всё отдашь. Что ты не будешь спорить.
— Твоя мать ошиблась.
Артём Викторович чуть наклонил голову. Галина поймала его взгляд. Спокойный, одобряющий. Как будто он видел это тысячу раз, и каждый раз в этой точке разговора женщина произносила именно такую фразу.
— Я хочу забрать одежду, — сказал Олег. — Куртку зимнюю. Свитера. Джинсы. И документы.
— Это пожалуйста.
— Инструменты.
— Через опись. Артём Викторович составит список, мы оба подпишем, и ты заберёшь то, что твоё.
— А что моё?
— То, что куплено до брака. Или на твои деньги, если есть чеки.
Он замолчал. Чеков у него не было. Галина это знала. Олег не хранил чеки. Олег не хранил ничего: ни чеки, ни обещания, ни номера телефонов нужных врачей для Тимки.
Зинаида Павловна вышла из комнаты через десять минут. Глаза красные, но сухие. Она прошла по коридору, заглянула на кухню.
— Вы ещё пожалеете об этом, — сказала она Галине.
— Возможно, — ответила Галина. — Но не сегодня.
Свекровь выпрямилась. Ростом она была невысокая, сто пятьдесят восемь, но умела занимать пространство. Плечи назад, подбородок вверх, сумочка прижата к боку как щит.
— Вы забрали у моего сына всё.
— Зинаида Павловна, — Артём Викторович поднялся из-за стола, — ваш сын ушёл из семьи добровольно. Галина Сергеевна не выгоняла его и не меняла замки. Она лишь защищает свои законные права и права ребёнка.
— Права! — Зинаида Павловна произнесла это слово так, будто оно было несвежим. — У мужчины тоже есть права.
— Безусловно. И если Олег Дмитриевич хочет ими воспользоваться, ему стоит нанять своего юриста.
Тишина. В ванной Тимка уронил что-то пластиковое. Звук был гулкий и круглый, как мячик по кафелю.
Зинаида Павловна повернулась и пошла к двери. Не попрощавшись. Сумки так и стояли на площадке, пустые. Она подхватила одну, потом вторую, и начала спускаться по лестнице. Каблуки стучали, как метроном.
Олег остался.
Он сидел за столом и смотрел на свои руки. Руки были большие, с широкими ладонями и короткими ногтями. Рабочие руки. Он был хорошим электриком. Это Галина всегда признавала. Руками он умел. Словами нет.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он.
— Как именно?
— Вот так. С юристом. С мамой. С сумками.
— А как ты хотел?
— Не знаю. Нормально.
Она налила ему воды из маминого графина. Поставила стакан перед ним. Привычка, от которой не могла избавиться. Семь лет она наливала ему воду, варила ему суп, стирала его рубашки. Тело помнит, даже когда голова уже приняла решение.
— Нормально было бы позвонить, — сказала Галина. — Предупредить. Спросить, когда удобно. Не приводить мать с баулами.
Он поднял стакан. Выпил залпом. Поставил обратно. Кольцо влаги осталось на столешнице, рядом с вмятиной от того раза, когда Тимка стукнул по столу игрушечным молотком.
— Я по Тимке скучаю, — сказал Олег.
Это было первое настоящее, что он произнёс за всё утро. Галина это услышала. Не в словах. В голосе. Что-то дрогнуло, как натянутая струна, которую тронули пальцем.
— Ты можешь видеться с ним, — сказала она. — Мы это обсудим. Через юриста или без.
— Без. Прошу тебя.
Артём Викторович встал.
— Я подожду в коридоре, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь.
Остались вдвоём. На кухне, за столом, за которым они ели тысячу раз. Где Тимка впервые попробовал борщ и выплюнул свёклу. Где Олег чинил Тимкину машинку, разложив детали на газете. Где Галина однажды, ещё до рождения сына, плакала от счастья, глядя на две полоски теста.
Всё это было. И никуда не делось. Просто теперь лежало в другом месте. Дальше, глубже, под слоем обиды и усталости.
— Олег, я не враг, — сказала она.
Он кивнул.
— Но и удобной я больше не буду.
Он снова кивнул. На этот раз медленнее.
Они составили список. Артём Викторович вернулся, сел, достал ручку. Олег диктовал: зимняя куртка, две пары джинсов, свитера, документы из ящика в прихожей, бритва, набор отвёрток, которые он покупал до свадьбы.
— Шуруповёрт? — спросил Артём Викторович.
— Шуруповёрт потом, — сказал Олег.
Галина не стала спорить. «Потом» означало, что он отступил. Не навсегда. Но сейчас этого было достаточно.
Она достала пакет, сложила одежду. Аккуратно, по привычке. Свитера стопкой, джинсы отдельно, куртку сверху. Руки делали знакомые движения: разгладить, сложить, разгладить. В кармане куртки нашла конфету. «Мишка косолапый». Тимка, наверное, сунул. Она вытащила конфету и положила на стол.
Олег увидел. Потянулся, взял. Покрутил в пальцах.
— Он мне всегда конфеты в карман прятал, — сказал тихо.
— Знаю.
Он убрал конфету в карман пакета. Забрал документы. Расписался в описи, которую составил Артём Викторович. Два экземпляра, по одному каждой стороне.
Всё было спокойно. Как процедура. Как визит к стоматологу: неприятно, но необходимо.
Олег стоял в коридоре с пакетом в руках. Ботинки уже надеты. Левый, потом правый.
Тимка выбежал из комнаты.
— Папа!
Он бросился к Олегу, обхватил его за ноги. Лицом уткнулся в джинсы. Олег опустил пакет и присел на корточки. Обнял сына. Одной рукой по спине, другой по голове. Русые волосы, мягкие, как пух.
Галина стояла у стены. Руки сцеплены перед собой. Ногти впились в ладони, но она не разжимала.
— Пап, а ты вернёшься?
Олег посмотрел на Галину поверх Тимкиной головы. Она не кивнула. Не покачала головой. Просто стояла.
— Я буду приезжать, Тим, — сказал Олег. — Часто.
— А жить?
— Мы потом поговорим. Хорошо?
Тимка кивнул. Отпустил отца. Постоял секунду, потом побежал обратно в комнату. На полпути обернулся.
— Пап, конфету не забудь.
— Не забуду.
Дверь закрылась. Галина стояла в коридоре и слушала шаги на лестнице. Его шаги. Тяжёлые, неровные. Потом хлопнула дверь подъезда.
Тишина.
Артём Викторович собирал документы в папку. Галина прислонилась к дверному косяку кухни.
— Что дальше? — спросила она.
— Дальше мы подаём на раздел имущества и на алименты. Тимофею четыре года, Олег Дмитриевич обязан платить двадцать пять процентов от дохода на одного ребёнка. И по ипотеке мы будем требовать компенсацию за его долю платежей.
— А если он не согласится?
— Суд решит. Закон на вашей стороне, Галина Сергеевна. Документы есть, выписки есть, факт проживания ребёнка с вами подтверждён.
Она кивнула. Потом села за стол. На столешнице было кольцо от стакана. Влажное. Его кольцо.
— Артём Викторович, можно вопрос не по теме?
— Можно.
— Почему женщины так долго терпят?
Он посмотрел на неё. Потом на папку. Потом в окно.
— Я не знаю, — сказал он. — Я просто вижу, когда перестают.
Вечером Галина уложила Тимку. Почитала ему про динозавров. Он заснул на полуслове, рот чуть приоткрыт, пальцы сжимают пластикового тираннозавра.
Она вышла на кухню. Включила свет. Посмотрела на стол: всё убрано, документы в ящике, графин на месте. Маленькая трещина на горлышке поблёскивала.
На подоконнике стоял телевизор. Тот самый. Экран чёрный, пыльный. Она протёрла его краем рукава.
Потом достала телефон и набрала Рите.
— Ну как? — спросила Рита.
— Пришёл. С матерью. С сумками.
— А ты?
— А я с юристом.
Рита засмеялась. Тихо, коротко.
— Молодец, Галька.
— Не молодец. Просто устала быть удобной.
Она положила трубку, выключила свет на кухне и пошла в ванную. Лампочка мигнула. Один раз, другой. Третий. Потом загорелась ровно.
Галина посмотрела на своё отражение. Круги под глазами, волосы выбились из хвоста, губы сухие. Обычное лицо. Лицо женщины, которая сегодня впервые за семь лет сказала «нет» и не извинилась за это.
Она открыла кран. Вода пошла тёплая, с лёгким запахом хлорки. Привычный запах. Запах дома.
На следующее утро она проснулась рано. Тимка ещё спал. На кухне было тихо, только холодильник гудел, как всегда.
Галина налила воду в чайник. Поставила на плиту. Достала кашу.
На столе лежала опись, подписанная Олегом. Два экземпляра. Она убрала свой в папку, которую купила специально: синюю, с прозрачным кармашком. В кармашке уже лежала визитка Артёма Викторовича.
Чайник закипел. Она заварила чай. Постояла у окна. Берёза во дворе уже зеленела. Март переходил в апрель, и почки набухли так, что ветки казались толще обычного.
Тимка прошлёпал босыми ногами по коридору.
— Мам, каша?
— Каша.
— С маслом?
— С маслом.
Он забрался на стул. Ложка в правой руке, тираннозавр в левой. Обычное утро. Обычный завтрак.
Галина села напротив. Подвинула к себе кружку. Кружка была старая, белая, купленная ещё до Олега. До брака, до всего. Она привезла её из поездки к бабушке в Саратов, когда ей было двадцать два.
На кружке было написано «Всё будет». Без окончания. Просто «Всё будет».
Раньше это казалось незаконченным.
Сейчас казалось точным.
Телефон зазвонил, когда Тимка доедал кашу. Номер незнакомый. Галина взяла трубку.
— Галина Сергеевна? Это из канцелярии суда. Ваше заявление зарегистрировано, номер дела…
Она записала на салфетке. Цифры, буквы, дата предварительного заседания. Двадцать третье апреля.
Положила ручку. Посмотрела на салфетку. Потом на Тимку, который облизывал ложку.
— Мам, а можно ещё?
— Можно.
Она встала, положила ему добавки. Маслом не забыла. Вернулась на место.
Салфетка лежала на столе рядом с графином. Маленькая, бумажная, с номером дела. Рядом стояла кружка с надписью «Всё будет».
Галина допила чай. Убрала салфетку в синюю папку. Папка становилась толще.
Она не знала, чем всё закончится. Суд, раздел, алименты, встречи Тимки с отцом, неизбежные звонки Зинаиды Павловны. Всё это было впереди. Но впервые за долгое время «впереди» не пугало.
Лампочка в ванной больше не мигала.
Галина вымыла посуду. Поставила кружки в сушилку. Протёрла стол. Провела пальцем по вмятине от игрушечного молотка.
Тимка убежал в комнату строить что-то из кубиков. Из коридора доносился стук: он ставил кубик на кубик, и они падали, и он ставил снова.
Она подошла к окну. Берёза. Двор. Скамейка с облупившейся краской. Женщина на скамейке в зелёной куртке, с телефоном.
Обычный день. Обычная жизнь.
Только теперь она была её.
